Первые выстрелы

0

289 копия

В 1870-е годы Украина не уступала по уровню развития революционного движения Великороссии, а в некоторые периоды и опережала ее. Киев и Одесса были такими же важными центрами народнического движения, как и Санкт-Петербург и Москва. Именно революционеры-народники Киева и Одессы первыми начали вооруженную борьбу с самодержавием, указав путь, по которому пойдет «Народная воля». В Одессе 30 января 1878 года группа революционеров во главе с Иваном Ковальским оказала вооруженное сопротивление полиции при аресте – и этим началась эпоха вооруженного противостояния революционеров-народников и царизма.

Одесса 1870-х годов являлась крупнейшим морским портом Российской Империи, узлом, соединявшим экономику страны с мировым рынком. По численности населения и экономическому весу она стояла на четвертом месте в империи, уступая только Санкт-Петербургу, Москве и Варшаве. В южной, степной  Украине были слабы пережитки крепостного права. Поэтому здесь капиталистические отношения развивались в наиболее чистом виде. Развивающийся капитализм был заинтересован в развитии образования и науки. В 1865 году существовавший в Одессе с 1817 года Ришельевский лицей был преобразован в Новороссийский университет, где работали многие выдающиеся ученые, в том числе физиолог и психолог Сеченов и микробиолог Мечников.

Рост капитализма вел за собой рост пролетариата. Одесса была городом контрастов. Богатым кварталам центра, где жили чиновники, предприниматели, биржевые маклеры противостояли районы, где селилась беднота – Пересыпь, Молдаванка, Слободка-Романовка, Бугаевка. Здесь работники, чьим трудом создавалось все богатство Одессы, жили в грязных, полуразрушенных, густонаселенных хижинах. Особенностью одесского пролетариата было то, что большую его часть составляли пришлые, сезонные рабочие. Они не имели постоянного жилья в городе, а приходили сюда на заработки, когда был высокий спрос на рабочую силу, и возвращались к себе в села, когда спрос на рабочую силу падал.  Многие такие рабочие, работавшие в порту, вообще не имели крыши над головой и ночевали под открытым небом, под перевернутыми лодками или в пустых бочках. Огромное количество чернорабочих за последние копейки ютилось в грязных и кишащих паразитами ночлежках. Описывая эти ночлежки, выходивший за границей народнический журнал «Вперед» приходил к выводу, что «приюты эти  – не что иное как концентрация пролетариев для удобной ловли беспаспортных явной полицией, в особенности же для удобного наблюдения за ними тайной полиции».

Фабрично-заводской пролетариат высокоразвитой (для того времени) составлял лишь треть всех рабочих Одессы. В городе было много кустарей и ремесленников, работников торговых заведений, мелких мастерских, карликовых предприятий легкой и пищевой промышленность. Значительную часть работников Одессы составляли рабочие порта, каменоломен, строители. В конце лета город наполняли толпы пришлых сезонных рабочих. Рабочий день на фабриках и заводах продолжался 11-12 часов, а вместе со сверхурочными часто достигал 15-16 часов. В каменоломнях и на кирпичных заводах работали по 18 часов. В ремесленных мастерских рабочий день начался в 6 утра, а заканчивался в 7-9 вечера, при срочных же работах нередко работали до полуночи.

Бичом рабочих были штрафы, которые взимались предпринимателями произвольно и нередко отнимали половину заработка. К рабочим, как пиявки, присасывались подрядчики, без которых в ряде отраслей было невозможно устроиться на работу. В строительной промышленности рабочий мог заработать за сезон 60-70 рублей, а подрядчик получал от каждого рабочего 84 рубля.

Результатом подобной жизни была преждевременная смертность. Газета «Одесский вестник» писала в 1871 году: «В наших мастерских очень трудно встретить старика-рабочего. Те, кто выжил, в 30-35 лет – дряхлые и больные. Их уже не берут на работу».

Бросавшиеся в глаза обостренные социальные противоречия, очень заметный в Одессе контраст богатства и нищеты заставляли задуматься часть интеллигенции и прежде всего студенчества о причинах противоестественного положения, при котором те, кто все производит, ночуют в бочках под открытым небам, а построенные ими роскошные здания принадлежат социальным паразитам. Так возникало революционное движение. Не случайно Одесса была первым городом Российской Империи, где в 1875 году была создана самостоятельная рабочая организация – Южнороссийский союз рабочих. В него  входило около 60 рабочих активистов, вокруг которых объединялись 150-200 сочувствующих. В Уставе Южнороссийского союза рабочих говорилось:

«Сознавая, что установившийся порядок ныне не соответствует истинным требованиям справедливости относительно рабочих; что рабочие могут достигнуть признания своих прав только посредством насильственного переворота, который уничтожит всякие привилегии и преимущества и поставит труд основою личного и общественного благосостояния; что этот переворот может произойти только при полном сознании всеми рабочими своего безвыходного положения и при полном их объединении, — мы, рабочие Южно-Российского края, соединяемся в один союз под названием «Южно-Российского Союза Рабочих», постановляя себе целью: во-первых — пропаганду идеи освобождения рабочих из-под гнёта капитала и привилегированных классов, во-вторых — объединение рабочих Южно-Российского края, в-третьих — для будущей борьбы с установившимся экономическим и политическим порядком»

Но уже в конце того же 1875 года Южнороссийский союз рабочих был разгромлен царской полицией. Его лидеры и активисты были отправлены на каторгу и в ссылку.

В городе, однако, сохранялись другие революционные кружки и группы, объединявшие представителей революционной интеллигенции. Все эти группы считали, что царский режим должен быть свергнут путем народной революции.  Революция уничтожит бюрократическое государство и заменит его федерацией общин, передаст землю крестьянам, а мастерские и фабрики – рабочим. Однако как прийти к этой революции, у членов кружков   были разные мнения.  Впрочем, на практике члены разных кружков действовали обычно вместе и никогда не уклонялись от участия в том или другом революционном деле, задуманном другим кружком.

В 1877 году в Одессе существовало 4 революционные группы. Наиболее мощной из них были «бунтари», считавшие, что задача революционеров состоит в том, чтобы немедленно поднять народ на восстание. Даже если первые восстания кончатся неудачей, они расшатают самодержавие и покажут народу пример, как нужно бороться. Для организации восстания, однако, нужно было оружие, а для закупки оружия нужны были деньги – и много денег. С деньгами было плохо. В поисках денег на покупку оружия и в попытках завязать связи с крестьянами одесские бунтари постоянно курсировали между Одессой, Киевом и селами Центральной Украины, где они планировали начинать восстание. Лидером кружка бунтарей в Одессе был Владимир Дебагорий-Мокриевич, опытный революционер 27 лет от роду, находившийся на нелегальном положении с 1873 года.  В кружок входили также его подруга Мария Ковалевская, казненные в августе 1879 года в Одессе Сергей Чубаров и Иосиф Давиденко, Эдуард Студзинский, с которым мы еще встретимся, и другие.

В отличие от бунтарей, пропагандисты считали, что главная задача сейчас – ведение социалистической пропаганды в народе. Попытки преждевременного восстания вредны. Когда созреют условия, народ сам поднимется на революцию. Лидерами кружка пропагандистов в Одессе были студенты-юристы Сергей Лион и Григорий Фомичев. Кроме них, в этот кружок  входили будущий террорист Григорий Попко, будущий народоволец рабочий Макар Тетерка, будущий предатель, тоже рабочий  Василий Меркулов и другие. У группы Лиона и Фомичева было несколько рабочих кружков в разных районах города – в районе вокзала, на Пересыпи и т.д. Поддерживались связи с другими городами и заграницей, велась работа в армии. Важным направлением работы было поддержание связи с политическими заключенными. Лион руководил рабочими кружками, Фомичев вел пропаганду в армии. За эту пропаганду он был предан военному суду в январе 1878 года. Если бы обвинение подтвердилось, Фомичеву угрожала смертная казнь. Но никаких доказательств у властей не было.  Поэтому Фомичева тогда оправдали, хотя и взяли на заметку.

Существовал в Одессе и маленький кружок «якобинцев», считавших, что революционная партия должна сама, не дожидаясь народного восстания, взять власть и провести социалистические преобразования. Но из-за слабости таких настроений в тогдашней революционной среде это были разговоры ни о чем.

Наконец, существовал кружок, куда входили революционеры, придерживавшиеся  разных мнений, но стремившиеся к немедленному действию. Лидером этого кружка был Иван Мартынович Ковальский.

Он родился в 1870году в селе Соболевке Гайсинского уезда Подольской губернии. Был сыном священника. В июле 1874 года его уволили из Одесского университета за невзнос платы за обучение. После этого Ковальский жил уроками и перепиской бумаг, потом писал корреспонденции в местные газеты. Вскоре переехал в Николаев, где работал корректором в «Николаевском вестнике». 30 сентября 1874 года с группой товарищей он был арестован за революционную пропаганду, а через полгода освобожден на поруки. Но в октябре 1875 года его арестовали снова. Однако Ковальский сумел убедить судей, что никакую революционную пропаганду не вел, а думал только о мирных кооперативах для поднятия благосостояния народа. В результате его оправдали. Выйдя на свободу, он вернулся в Одессу и перешел на нелегальное положение, начав жить по паспорту на имя Бончковского.

Как человек, Ковальский был очень своеобразной фигурой. Его нельзя было не любить – и над ним нельзя было не смеяться. Это бросается в глаза при чтении воспоминаний, написанных о нем его уцелевшими товарищами много десятилетий спустя. Он был невысокого роста, очень полный, с рыжей бородой, бледным лицом и большим выпуклым лбом. В его глазах светились ум, ласка, спокойствие. При ближайшем общении не трудно было обнаружить у него природный юмор.

Ковальский одевался весьма небрежно. Одежда на нем всегда была самая простая, дешевая и нередко с чужого плеча. Впрочем, был у него и единственный предмет роскоши – это старый потертый плед, заменявший ему в холодное время года шубу. Что касается его обуви, то это было что-то неописуемое: какие-то очень старые, донельзя стоптанные башмаки, скорее не черного, а рыжевато-серого цвета, вследствие полного равнодушия Ковальского к щеткам, ваксе и блеску вообще.

Питался он тоже хуже некуда – преимущественно черным хлебом и чаем, лишь изредка позволяя себе такую роскошь, как порция борща за 10 копеек в трактире «Москва» на Преображенской улице. Подобный режим питания привел к тому, что у Ивана Мартыновича начала развиваться цинга. Цингу он надумал лечить сухофруктами, которые стоили дешевле, чем свежие фрукты, но в которых совершенно нет витаминов, необходимых для предотвращения цинги.

Жил Ковальский в небольших скверных конспиративных квартирах, отдавая все время, силы и деньги борьбе за революцию. Сказать, что он был совершенно непрактичным человеком – неправильно. В революционном деле Ковальский обнаруживал много практичности, проявлял  хороший пропагандистский и организаторский талант. Но вся эта практичность уходила на революционную борьбу. На заботу о себе ее не оставалось.

Ковальский обладал самостоятельным и сильным  мышлением. По мнению некоторых знавших его товарищей, из него мог развиться способный теоретик и публицист. К левацким склокам (которых тогда тоже хватало), он относился пренебрежительно, и когда при нем начиналась дискуссия о каких-то спорных вопросах тогдашнего революционного движения, только вздыхал: «Ох, жизнь наша тяжкая!».

Он считал, что революционеры должны играть роль цемента, скрепляющего все силы, протестующие против отживающего свой век буржуазно-помещичьего строя. К протестующим элементам он относил и крестьян, поджигающих хлеб и усадьбы помещиков, и рабочих, устраивающих стачки, и солдат и матросов, недовольных офицерством и положением в армии, и сектантов, и даже воров-грабителей, на свой лад борющихся против собственности.

В начале своей революционной деятельности, в период жизни в Николаеве, Ковальский пытался вести пропаганду среди религиозных сектантов – штундистов. Народники возлагали большие надежды на сектантов, считая их наиболее передовой, склонной к самостоятельному мышлению и протесту частью крестьянства. В Великороссии объектом таких надежд были  старообрядцы. В Украине (кроме нескольких уездов на севере Черниговской губернии) старообрядцев не было. Зато в южной Украине, под воздействием контактов с немецкими колонистами-протестантами, среди части украинского крестьянства развивался штундизм. Так православные называли всю совокупность течений протестантизма, проникших в украинское крестьянство. Однако контакты Ковальского и его товарищей со штундистами кончились безрезультатно. Штундисты были убеждены, что помещики и чиновники посланы богом в наказание за наши грехи, поэтому нужно не подниматься на революцию, а избавляться от грехов.

Постоянные репрессии правительства, сажавшего мирных пропагандистов на долгие годы лишь за раздачу крестьянам брошюр и устную пропаганду, привели Ковальского к выводу, что мирной пропаганды недостаточно. Нужна пропаганда действием, акты вооруженного сопротивления царизму, которые вдохнут в народ энтузиазм и волю к борьбе. Речь шла пока что о вооруженном сопротивлении при аресте и, самое большее, об убийстве шпионов. Исходя из этих соображений, Ковальский и его товарищи обзавелись револьверами и кинжалами.

Ковальский постоянно носил при себе револьвер и нож. Но он не упражнялся в стрельбе и не заботился о том, чтобы его оружие и патроны  во всякое время дня и ночи было в полном порядке. Тут проявлялось пренебрежительное отношение человека теории к практике.

И когда Ковальскому пришлось пустить свое оружие в ход – при давно ожидавшемся сопротивлении жандармам при аресте – его револьвер системы Смит и Вессон – дал осечку… Его несуразный нож с толстым небольшим клинком и большой ручкой был мало пригоден для нанесения серьезного вреда политическим врагам и употреблялся больше для мирных целей – чаще всего для разрезывания черного хлеба и колбасы.

В кружок, группировавшийся вокруг Ковальского, входило около десяти человек. Это были сестры Елена и Вера Виттен; молодой революционер Владислав Свитыч-Иллич, примкнувший к кружку после своего побега из Херсонской тюрьмы 10 декабря 1877 года и живший нелегально на квартире, снимавшейся  сестрами Виттен; Николай Виташевский, якобинец, примкнувший к кружку Ковальского; типографский рабочий Василий Кленов; работавшие кассиршей и продавщицей в Одесском обществе потребителей Александра Афанасьева и Леонида Мержанова; моряк Александр Акимов, студент Беверлей и еще несколько человек. У них были несколько разные оттенки взглядов. Но их объединяло стремление к немедленному революционному действию.

У кружка не было устава, программы, парткассы и фиксированного членства. Собирались на квартире по улице Садовой, 13б, две комнаты в которой снимали сестры Виттен. Василий Кленов таскал из типографии, где работал, небольшими партиями шрифт. Благодаря этому кружок смог создать маленькую подпольную типографию. Кленову за кражу шрифта суд добавит 7 дней ареста к 4 годам каторги, которые он получит за свою революционную деятельность. Подпольная типография выпустила две прокламации. Одну, о казни разбойника Лукьянова, кружковцы успели расклеить по городу, вторую, о предателе Краеве – нет. Лукьянов был уголовником, убившим старушку и ее беременную прислугу ударами молотка по голове. Так как из-за войны с Турцией Одесса находилась на военном положении, его судили военным судом и приговорили к смертной казни. Накануне казни Лукьянова, 1 декабря кружок Ковальского расклеил в Одессе 300 экземпляров прокламации. В ней говорилось, что конечно, Лукьянов – бандит и убийца, но его довела до такой жизни нищета и обездоленность. Намного большим грабителем и убийцей, чем этот уголовник-одиночка,  является царское правительство. Поэтому судить народным судом и предавать казни надо царских чиновников.

Кружок Ковальского выдал хозяин квартиры, комнаты в которой которую снимали сестры Виттен, Тишков. Утром 30 января 1878 года, когда у Виттен никого не было, Тишков встретил на улице своего знакомого, жандарма Тимофеева и сказал ему, что у его жиличек постоянно собираются подозрительные люди. Тишков и Тимофеев провели любительский обыск и нашли у Виттен рукописный текст Ковальского «Голос честных людей». Их подозрения  подтвердились,  и они пошли с официальным доносом.

Вечером 30 января в квартире на Садовой, 13б собрались Ковальский,  Свитыч, Виташевский, Мержанова, Кленов. Елены Виттен в это время дома не было, была только Вера.  Квартира была вытянута вдоль. В первой комнате от входа жил хозяин, Тишков, вторая комната служила гостиной, третья была спальней сестер Виттен. Тишков открыл дверь и впустил жандармов, после чего удалился. Жандармы под командой штабс-капитана Добродеева ворвались внезапно и объявили, что пришли с проверкой документов. Революционеры не ожидали, что все произойдет именно так, и первые минуты были в растерянности. Они собирались, когда придет пора, дать бой у входной двери, и внезапное проникновение  жандармов сразу в квартиру явилось неприятной неожиданность.

Когда все присутствующие назвали свои фамилии, настоящие, или, как жившие по поддельным документам Ковальский и Свитыч, мнимые, Добродеев сказал, что теперь должен обыскать присутствующих. Первым он подозвал Ковальского, и спросил, нет ли у него нелегальной литературы. Ковальский, обдумывавший, что делать и решившийся на сопротивление, медленно ответил: «Литературы у меня нет, зато есть … вот это» – после чего  вытащил револьвер и выстрелил в Добродеева. Но револьвер, за которым Ковальский не следил, дал осечку. Добродеев схватил Ковальского за руку, тот другой рукой достал кинжал и ударил Добродеева в висок. Штабс-капитан был ранен, другое ранение в плечо получил унтер Телепенко. В это время начал стрелять стоявший в углу Свитыч. Завязалась борьба.

Жандармы сумели вытащить отчаянно сопротивлявшегося Ковальского в коридор и принялись его связывать. На помощь Ковальскому, стреляя из револьверов, прибежали Свитыч и Виташевский.  Жандармы сбежали на лестничную площадку. Раненный в ходе схватки своим же собственным кинжалом Ковальский сказал, что попытается прорваться. Он вышел на лестничную площадку с кинжалом, а Свитыч, прикрывая его сверху, выпустил последние 6 патронов по жандармам, ранив трех из них и дворника. Но под подъездом Ковальский, сумевший ранить кинжалом еще одного жандарма, был после жестокой схватки скручен. Оставшиеся в квартире принялись сжигать документы и литературу.

В это время помощник прокурора Степанов прибежал на военную гауптвахту и закричал «Жандармы, спасайте, штабс-капитан Добродеев ранен!». Унтер-офицер Пискунов собрал несколько жандармов и побежал с ними на помощь. По дороге им встретился жандарм Тимофеев, бежавший со стороны Садовой и кричавший «Стреляют, режут, спасайте!». Тимофеева послали к начальнику губернского жандармского управления полковнику Кноппу, а заодно опять на военную гаутвахту, откуда поручик Бырдин привел еще 5 солдат. Бырдину этого, впрочем, показалось недостаточно –  и он затребовал солдат из соседней казармы. Откуда ему прислали в подкрепление еще 20 солдат. Лишь тогда начался штурм. Бырдин потребовал открыть дверь, на что осажденные, расстрелявшие уже все патроны, сказали, чтобы он открывал ее сам. Был дан залп – и солдаты выломали дверь. Свитыч был ранен пулей в ногу, а Виташевский в левую ключицу.

Было очевидно, что стрелявшим по жандармам Ковальскому, Свитычу и Виташевскому в случае предания их военному суду, угрожает смертная казнь. Революционеры из других кружков пытались организовать побег арестованных, но через месяц занимавшийся этим делом «бунтарь» Эдуард Студзинский был арестован сам. Побег не состоялся.

Суд начался 20 июля. К началу суда в Одессу съехались революционеры из разных городов Украины. Одесские обыватели ждали чего-то жуткого. По городу ходили слухи, что тетя Хая с Привоза своими глазами видела огромного роста революционера, тащившего на своих плечах целую пушку. Власти окружили здание суда 5 тысячами солдат. Поэтому план революционеров смелым налетом освободить подсудимых не мог быть реализован.

Суду были преданы не только арестованные ночью 30 января после боя на Садовой, но и несколько других членов кружка, арестованных позднее на своих квартирах. Ковальский понимал свою обреченность. Единственное, что терзало его, это то, что он никогда не узнает, была ли его гибель продуктивной для дела революции. На суде он держался твердо. Он  признал себя автором найденной на квартире Виттен прокламации «Голос честных людей», сказал, что ранил жандармов в порядке необходимой самообороны, а не желая кого-либо убить, и стал пояснять судьям значение слов «революция» и «революционер». Эти пояснения судьи сочли не относящимися к делу. В последнем слове на суде Иван Мартынович сказал, угрожая судьям возмездием: «Если меня приговорят к смертной казни, одни мои знакомые и доброжелатели, более терпеливые, будут этим опечалены, а другие… не знаю».

Защитник Ковальского адвокат из Петербурга Бардовский в своей речи сказал:

 «Не забывайте, господа, что эшафот, обагренный кровью такого преступника, приносит совсем не те плоды, на которые рассчитывали»

В 2 часа дня 24 июля судьи удалились на совещание. Потянулись томительные часы ожидания. Под зданием военного суда на улице Гулевой собралась огромная толпа сочувствующих революционному делу. Наконец, в 9 вечера был объявлен приговор: Ковальский – расстрел, Свитыч – 8 лет каторжных работ, Виташевский –  6 лет каторжных работ, из-за несовершеннолетия сниженных до 4 лет, Студзинский и Кленов также по 4 года каторги; Афанасьева и Вера Виттен –  ссылка в Сибирь, Мержанова –3-недельный арест.

Александра Афанасьева громко закричала «Убийцы! Палачи!», с Верой Виттен началась истерика, Свитыч и Виташевский попытались успокоить женщин, жандармы потащили всех осужденных из зала суда. На улице солдаты стали прикладами разгонять толпу. В ответ из толпы раздались револьверные выстрелы, после этого солдаты дали залп. Двое пришедших протестовать против суда и казни –  бывший ученик одесского реального училища Яков Погребицкий, приехавший в Одессу накануне суда из Волынской губернии,  и херсонский мещанин Сергей Полтавский – были убиты. У другой стороны было ранено трое солдат.

На Приморском бульваре отдых приличной публики сорвала 14-летняя Виктория Гуковская. Она громко закричала «Наших казнят! Детей и женщин убивают, а вы тут гуляете! Вашего царя повесить надо!» Верноподданные офицеры попытались схватить Гуковскую, но товарищи отбили ее.

Гуковская не принадлежала ни к одному революционному кружку: это была экзальтированная девушка-подросток, обращавшая на себя внимание чуть ли не всей Одессы своим эксцентричным костюмом (она часто носила мужской пиджак – что тогда было крайней редкостью) и поведением, экзальтированная, румяная, кровь с молоком, рыжая, стриженная, искренняя, смелая, наивная, в громадной широкополой клеенчатой шляпе. Ее арестовали через несколько дней, продержали год в строжайшем одиночном заключении, судили вместе с крупнейшими революционерами на процессе 28-ми и приговорили к ссылке в Восточную Сибирь. Она покончила жизнь самоубийством еще через 2 года, в 1881 году, в Красноярске, не выдержав условий ссылки. Ей было  в момент гибели 17 лет…

Последние дни своей жизни, ожидая расстрела, Ковальский провел в одной камере с Владиславом Свитычем. Его мучил вопрос, ответа на который он не знал и не мог знать: будет ли его гибель продуктивной? Даст ли она толчок к развитию революционной борьбы и приблизит ли освобождение народа?

В ночь перед казнью –в  ночь с 1 на 2 августа, Ковальский, о котором все знавшие его были уверены, что у него нет личной жизни и личных привязанностей,  вдруг заговорил со Свитычем не об общественных вопросах и не о предстоящей казни, а о женщине, которую любил. Все, что он мог сделать для революции, он сделал. В последние часы перед смертью можно было и помечтать о несбыточном. Спать легли поздно, Ковальский заснул сразу, Свитыч заснуть не мог.

В полпятого утра в камеру пришли жандармы, и сказали, что пора. Когда Ковальского выводили из камеры, Свитыч крикнул ему «Иван, все было не напрасным – помни это!».

…Его расстреляли в пять утра на Скаковом поле возле села Чубаевка. Там же и похоронили.

А через два дня в Санкт-Петербурге Сергей Кравчинский, уроженец Херсонской губернии, заколол кинжалом начальника политической полиции Российской Империи Мезенцева. Смерть за смерть.

Революция шла вперед…

Алексей Куприянов, для «Страйка»





Loading...



Залишити коментар