Анжелика Балабанова: жизнь социалистки

0

Чернигов и Черниговская губерния в 19-начале 20 веков, хотя и не отличались высоким уровнем промышленного развития, были родиной многих крупных революционеров – от народников и народовольцев до боротьбистов и большевиков. Имена большевиков – уроженцев Черниговщины, хорошо помнили в советские времена, да помнят и сейчас (только со знаком минус), не были забыты и народники с боротьбистами. Но была одна родившаяся в Чернигове крупная деятельница мирового социализма, имя которой в СССР и в Украине было забыто напрочь. Речь идет об Анжелике Балабановой (1878-1965).  

Она покинула родной город в 17 лет и не возвращалась в него никогда, хотя и действовала в Украине в 1919 году, будучи наркомом иностранных дел в правительстве УССР. Большая часть ее жизни связана с социалистическим движением Италии, которая стала для нее второй родиной. Примкнув к большевикам в 1917 году, она сохранила определенную дистанцию от них, ее критическое отношение к большевизму нарастало, и в конце 1921 года она навсегда покинула Советскую Россию и пошла дальше своим особым политическим путем.

В последние годы в России и в Украине снято несколько документальных фильмов об Анжелике Балабановой, появились статьи о ней. В большинстве случаев они носят поверхностный и низкопробный характер. Авторов интересует прежде всего клубничка: какие отношения связывали Балабанову с молодым Муссолини? Была она его любовницей или не была?

В действительности Балабанова была крупной самостоятельной фигурой, интересной независимо от ее роли в жизни Муссолини, отношения с которым, какими бы они ни были, были лишь эпизодом в ее долгой жизни, эпизодом, важность которому придает лишь последующий карьерный взлет самого Муссолини.

Многие события и факты из жизни Балабановой нуждаются в дальнейшем изучении – и историкам есть над чем работать.

Загадки начинаются с самого начала. Она родилась в семье богатого еврейского купца в Чернигове, ассимилировавшегося и, по всей вероятности, принявшего христианство. Читая в ее воспоминаниях об окружавшей ее в детские годы обстановке, создается впечатление, что речь идет о родовитой дворянской семье, а не о семье еврейского купца, пусть даже и ставшего крупным землевладельцем.

Балабанова в своих воспоминаниях пишет, что в семье было 16 детей, из которых выжило 9. Но правнучка ее брата Самуила утверждает, что на самом деле в семье было лишь два брата и их младшая сестра – сама Анжелика. Как было на самом деле, когда-нибудь разберутся историки.

Отец был занят своими делами, и достаточно рано умер. Решающую роль в выборе жизненного пути Анжелики сыграл бунт против семейного деспотизма матери. В своих воспоминаниях она напишет:

«Все детские годы, насколько я могу помнить, были годами бунта – бунта против матери, гувернанток, условностей и ограничений моей жизни и против уготованной мне судьбы.

Крепостное право было упразднено в России еще до моего рождения, и мне рассказывали о «великодушии» Александра II, который «освободил крестьян и сделал их счастливыми, тогда как до этого они принадлежали помещикам, подобно животным или товару». Но то, как моя мать обращалась со «свободными» слугами в нашем доме, всегда вызывало во мне возмущение. (Я мало бывала в других домах, и мне не с чем было сравнивать.) Однажды, когда я увидела, как какие-то крестьяне нашего поместья целуют край пальто моего отца по его возвращении из длительной поездки, я съежилась от стыда.

Мое первое осознание неравенства и несправедливости выросло из этих переживаний в моем раннем детстве. Я видела, что есть те, кто распоряжается, и те, кто подчиняется, и, вероятно, из-за моего собственного бунта против матери, которая руководила моей жизнью и олицетворяла для меня деспотизм, я инстинктивно встала на сторону последних…

Мой отец умер, когда я была еще совсем маленькой, и я мало его помню. Он был помещиком и деловым человеком, очень поглощенным своими делами. Он не вмешивался в воспитание своих детей, за исключением тех случаев, когда мать, гораздо более энергичная, чем он, взывала к его непререкаемому авторитету. Конфликты, которые у меня когда-либо происходили с ним, были спровоцированы матерью.

Моя мать родила шестнадцать детей, семеро из которых умерли. Я была самой младшей, и мои старшие сестры уже были замужем, когда я родилась. Это отчасти объясняет то, как меня воспитывали – ведь на самом деле у меня не было товарищей для игр, мне не разрешалось ходить в школу или играть со своими братьями, которые общались с другими детьми. По русскому выражению и в глазах своей матери я должна была стать «венцом семьи». Мое воспитание было таким, чтобы я соответствовала своему предназначению – браку с богатым человеком, праздной жизни, для которой традиционное воспитание и соблюдение общественных приличий были необходимой подготовкой. Хорошие манеры, языки, музыка, танцы и умение вышивать – вот что требовалось от русской светской женщины. В школе я могла бы научиться чему-нибудь дурному от «обычных» детей. Решением этой проблемы была череда гувернанток и лишение меня товарищей для игр.

Мое возмущение матерью усиливала ее манера, в которой находили выражение ее планы относительно меня, и ее склад ума в простейших эпизодах. «Кто тебя возьмет замуж, если ты не пьешь молоко или рыбий жир? – имела обыкновение спрашивать она. – Где вы видели девочку из хорошей семьи, которая не играет на фортепиано?» А вот это бесило меня больше всего: «Что о тебе подумают люди?»»

Идти по уготованному ей пути Анжелика не хотела. Когда ей было 17 лет, она договорилась со своим братом Самуилом, что он будет высылать ей деньги, достаточные для обучения и скромной жизни за границей, она же отказывается в его пользу от своей доли в семейном наследстве. Получив таким образом возможность учиться за границей, она уехала в 17 лет в Брюссель, навсегда покинув Чернигов:

«Когда я уезжала из дома, матери не было, чтобы попрощаться и благословить меня. Последнее мое воспоминание, связанное с ней, – это ее проклятие в мой адрес. Но я была счастливее, чем когда-либо в своей жизни».

В 1919 году Балабанова хотела посетить город своего детства и ранней юности. Но на пароходе ей стало понятно, что она не сможет этого сделать – психологически слишком тяжело – и она сошла с парохода.

Некоторые историки утверждают, что в ранней юности она была недолгое время замужем за Михаилом Балабановым, заметным деятелем социалистического движения в Украине того времени. Михаил Балабанов затем станет меньшевиком, будет представлять свою партию в Центральной Раде, а в 1920-е годы, отойдя от политической деятельности, издаст ряд интересных книг по истории рабочего движения в России. Что случилось с ним в 1930-е годы и дожил ли он до репрессий, пока не известно.

Но никаких упоминаний об этом браке нет нигде ни у Анжелики, ни у Михаила Балабановых. Черниговские историки убедительно доказывают, что их родственные связи были другого плана и они приходились друг другу двоюродными братом и сестрой, детьми черниговских купцов, родных братьев Исаака и Соломона Леонтьевичей Балабановых.

Освободившись от гнета матери и резко изменив судьбу, Анжелика поступила изучать общественные науки в Народный университет в Брюсселе. Среди преподавателей было немало социалистов или вообще людей с передовыми взглядами. Преподавал там, в частности, великий французский географ, убежденный анархист, участник Паржиской Коммуны Элизе Реклю. Анжелика была очарована им как преподавателем и человеком, но сторонницей анархизма не стала. В анархизме она не нашла должной научности и убедительности. Их ей дал марксизм.

Ее учителями стали два самых последовательных теоретических марксистских ума той эпохи – итальянец Антонио Лабриола и русский Георгий Плеханов. Марксизм с его строгой научностью стал важным добавлением к изначально присущей ей этической мотивации социалистических взглядов, к состраданию с обездоленными и протесту против всякого деспотизма. Потом эти две струи ее социализма – марксизм и этический социализм – сложно взаимодействовали, но верх в конечном итоге одержал этический социализм.

Училась она блестяще. Вслед за обучением в Брюсселе последовала учеба в Германии, Швейцарии и Италии. Ее социалистические убеждения крепли, и естественным образом возникло желание воплотить их дело, активно включиться в социалистическое движение. А дальше вставал выбор – возвращаться в Россию и становиться революционеркой-подпольщицей или оставаться в Западной Европе и принять активное участие в ее рабочем движении. Много десятилетий спустя она вспоминала:

«Мои русские товарищи настойчиво советовали мне оставаться в Западной Европе. У меня не было опыта подпольной работы, поэтому моя деятельность в России, по их словам, совершенно невозможна, за исключением контактов с профессиональными заговорщиками. Так как я буду эмигранткой, вернувшейся на родину после нескольких лет, проведенных в европейских университетах, то меня будут считать «зараженной» либеральными идеями, и я тут же стану подозреваемой. За каждым моим движением будет следить полиция. Не только ради русского, но и ради международного движения я должна остаться за границей».

Еще в период обучения в Брюсселе Балабанова познакомилась с итальянскими социалистами – и на всю жизнь очаровалась ими:

«Я была робкой девушкой, склонной к переменам настроения, и детская простота, щедрость и теплота итальянского характера очаровали меня. В присутствии итальянцев я, казалось, выхожу из тьмы и холода под яркие лучи средиземноморского солнца».

Психология итальянского народа той эпохи была еще совершенно небуржуазной – недаром Италией 19 века восхищались такие глубокие ненавистники буржуазии, как социалист Герцен и реакционер Леонтьев. Социалистические идеи пали в Италии на благодатную почву. Итальянский социализм, с его сильными и слабыми сторонами,  долго оставался особым явлением, сильно отличавшимся от социал-демократии других стран Западной Европы. Балабанова писала:

«Если программа итальянских социалистов была более или менее идентична программам других партий Второго интернационала, то дух, царивший в итальянской партии, был другим. Он не был преимущественно политическим, он был, скорее, отражением общего стремления итальянских рабочих масс к миру, который гарантировал бы справедливость и свободу. В других местах в Европе рабочее движение имело ту же самую цель, но борьба за экономические улучшения изо дня в день и успехи на выборах поглощали больше энергии как лидеров, так и рядовых солдат движения.

Я не знаю другой страны, где любовь к свободе была так сильно развита, как в Италии. Я имею в виду внутреннее чувство человеческого достоинства, которое может сосуществовать с высокой степенью экономического и политического порабощения. Революционная пропаганда развила это интуитивное чувство в классовое сознание. Ни в какой другой стране правящие классы не сознавали так ясно, насколько преходящи их привилегии.

Выступая перед молодежью и стариками в Италии – фабричными рабочими, крестьянами или мелкими землевладельцами, – оратор сразу же понимал, что его слова падают не на бесплодную почву. Какое-то воспоминание об общем наследии, казалось, озаряло этих мужчин и женщин, когда они слушали. Они часто приходили на собрания социалистов или анархистов из любопытства или потому, что священник предостерегал их от этого, но они преображались после первых нескольких слов говорившего. Их глаза сияли воодушевлением, а измученные работой и заботами лица отражали понимание. Даже их осанка менялась, как будто они освобождались от бремени, и они шли домой рука об руку, распевая революционные песни…

Взаимное притяжение между недавно разбуженными массами и теми представителями интеллигенции, которые одобряли их путь, создало атмосферу здорового и плодотворного идеализма, который достиг всех слоев городского и сельского населения, так что в начале XX века социализм как учение был почти так же широко распространен в отсталой Италии, как и в более развитых странах, вроде Германии. Идеи социализма, без сомнения, были гораздо более популярны здесь, чем в Англии. Академический мир в Италии, вероятно, в большей степени подпал под влияние марксизма, чем в какой-либо другой стране.

В России на протяжении почти века революционное движение возглавляли мужчины и женщины из наиболее мыслящих слоев дворянства и буржуазии, и авторитет, который эти первопроходцы дали этому движению, распространил свое влияние далеко за пределы тех групп населения, за интересы которых они боролись. Так было и в Италии, хотя здесь революционеры были малочисленнее и гораздо меньше подвергались преследованиям. Они создавали партии моральный авторитет, который делал ее важным фактором в жизни страны. Пока одни только рабочие были не удовлетворены условиями своей жизни, было возможно утверждать, что эксплуатируемые требуют себе прав просто потому, что они жадны или невежественны. Но когда представители интеллигенции, чей характер и разум сильно превосходили средний уровень, поддержали их дело, врагам движения пришлось признать, что нечто иное, чем жадность и невежество, вдохновляет революционное движение.

После того как экономические условия в Италии улучшились во многом благодаря организационной работе социалистов и их парламентской борьбе, были созданы новые условия жизни, новые методы воспитания, новые стандарты этики. Новые лозунги стали украшать стены жилищ рабочих и крестьян, вроде: «Ты мал, потому что стоишь на коленях; поднимись, и ты станешь большим!» «Наша страна – это весь мир, наша вера – свобода» – пелось в одной из самых популярных песен этой новорожденной Италии…».

Деятельность Балабановой в социалистическом движении Италии началась с работы с итальянскими работницами-мигрантками в Швейцарии. Многие из них жили в общежитиях, созданных католическими монахинями, которые держали работниц в полутюремных условиях и отбирали у них большую часть зарплаты. Разоблачения Балабановой этого скандального факта создало ей всеитальянскую известность и выдвинуло в ряды самых популярных деятелей Итальянской соцпартии.

В Швейцарии же Балабанова познакомилась с молодым Бенито Муссолини. Он уехал в соседнюю страну, спасаясь от призыва в итальянскую армию, работать отчасти не мог, отчасти не хотел, был одинок и запуган. Анжелика пожалела несчастного юношу, и взялась опекать его. В написанных ею спустя 35 лет воспоминаниях Муссолини предстает в настолько непривлекательном виде, что непонятно, как это трусливое ничтожество смогло сперва стать главным редактором газеты итальянских социалистов, а потом, предав партию и перейдя в лагерь классового врага, установить на 20 лет свою власть над Италией. При всем уважении к Балабановой, так не бывает.

Из Швейцарии она переезжает наконец в ставшую для нее второй родиной Италию, и активно участвует в работе Итальянской социалистической партии. ИСП представляла собой коалицию разных течений – как леворадикальных, так и правореформистских. В 1912 году наиболее правая часть партии поддержала непопулярную в народе захватническую войну в Ливии, а кроме того, лидеры правых выразили поздравление  королевской семье после неудачного покушения анархистов. Это было уж слишком.

Самая правая часть ИСП (хотя и не все реформисты)  после инцидента с королевской семьей была исключена из партии, левые взяли на себя партийное руководство. Ставший за 8 лет из деклассированного бродяги вождем левого крыла ИСП Муссолини стал главным редактором центрального органа партии – газеты «Аванти», а Балабанова – его заместителем.

Муссолини и Балабанова весьма ярко представляли собой две так и не соединившиеся души итальянских левых социалистов – Муссолини воплощал демагогическую беспринципность и бесцельную энергию, а Балабанова – высокую принципиальность, далекую от того, чтобы озадачиваться вопросом, как реализоваться на практике. Их политический союз был обречен, вопрос же о том, насколько этот политический союз мог быть и союзом личным, мы оставляем в ведение любителей клубнички.

Между тем в 1914 году началась Первая мировая война. Прежний мир кончился, начинался новый. В отличие от других социалистических партий Западной Европы, ИСП почти единодушно (кроме получившего хорошие деньги от французского генштаба и торжественно исключенного из партии Муссолини) выступила против войны. Не умаляя принципиальность итальянских социалистов, следует отметить, что были обстоятельства, сделавшие эту принципиальность более легкой.

Дело в том, что накануне войны Италия формально находилась в военном союзе с Германией и Австро-Венгрией и в случае войны была обязана воевать на их стороне. Но интересы итальянской буржуазии требовали союза не с этими Центральными державами, а с Антантой. К тому же Австро-Венгрия была старым и ненавистным врагом и угнетателем, вдобавок продолжавшим удерживать населенный итальянцами Триест. В результате война была не только крайне непопулярна в народе, но и не вызывала единодушного отношения в правящем классе. Консервативная аристократия хотела вступления в войну на стороне Германии, либералы и националисты – на стороне Антанты, немало было в итальянских верхах и тех, кто, как крупнейший итальянский политик Джолитти, много раз занимавший пост премьера, считал, что самое умное решение -пока сохранять нейтралитет. Италия вступит в войну на стороне Антанты в 1915 году, причем война останется крайне непопулярной. В результате если в Англии, Франции, Германии и т.д. социалисты оказались перед единодушно настроенным за войну правящим классом и столкнулись к тому же с взрывом националистических чувств у немалой части народа, в Италии все обстояло по-другому.

Это не умаляет принципиальности и смелости фактически возглавившего партию после предательства Муссолини Джакомо Серрати, Анжелики Балабановой и их товарищей. Каковы бы ни были причины, но среди всех социалистических партий Западной Европы только итальянские социалисты с начала и до конца противостояли мировой бойне.

Первая мировая война уничтожила старое социалистическое движение. Самые крупные и популярные партии предпочли национализм социализму. Однако в этих партиях были течения и группы, кто по разным причинам выступал за прекращение войны. Кроме того, ряд социалистических партий и фракций Восточной Европы – в первую очередь русские большевики – с самого начала выступал против войны, считая, что она выгодна только буржуазии, угнетенным же несет лишь страдания и лишения. Естественным образом возникал вопрос о координации деятельности социалистов-противников войны из разных стран. И Балабанова занялась этим.

В 1915 году с огромными трудностями ей удалось организовать в небольшом швейцарском городе Циммервальд международную конференцию социалистов – противников войны. Возникло циммервальдское движение, а Балабанова стала его ведущей фигурой. Это – ее звездный час.

В циммервальдском движении ей пришлось столкнуться вплотную с Лениным, которого она, конечно же, знала и раньше. И Ленин, и Балабанова были убежденными социалистами, интернационалистами и противниками войны. Только их подход к тому, как покончить с войной, сильно различался. И Балабанова была чужда Ленину, как был чужд ему и беспринципный авантюрист Муссолини, хотя чужда и в меньшей степени, чем этот последний.

Ленин считал, что война является неизбежным порождением капитализма, вступившего в фазу кризиса. Чтобы покончить с войной, нужно покончить с капитализмом. Рабочие и другие трудящиеся, которых буржуазия направила убивать друг друга, а заодно дала в руки оружие и обучила военному делу, должны поблагодарить учителя за науку и повернуть оружие против него. Превратить войну империалистическую в войну гражданскую, повернуть штыки против тех, кто развязал кровавую бойню и наживается на страданиях народов – такова была идея Ленина, во все большей степени отвечавшая стремлениям солдатских масс. Мирный период закончился, мир вступил в эпоху войн и революций, чтобы победить, социализм должен стать социализмом военного времени.

А Балабанова была социалистом – честным и принципиальным – мирного времени. Она ни в коей мере не была пацифисткой и принципиальной противницей всякого насилия, но признание того, что в определенных обстоятельствах насилие неизбежно, шло у нее от ее марксистского разума, а не от ее доброй и чувствительной души. Такими же, как она, были в большинстве своем и другие итальянские социалисты. Поэтому их сотрудничество с Лениным и большевиками было сотрудничеством глубоко разных движений – социализма военного времени и социализма мирного времени. Проблема итальянских социалистов была в том, что мирное время закончилось на 30 лет.

В 1917 году Балабанова вместе с Лениным и другими большевиками приезжает в Россию. Вскоре, однако, она едет в Швецию, где должна состояться очередная международная конференция социалистов-противников войны. В Швеции она зависла до осени 1918 года, и решающие события Русской революции происходят без нее.

Она активно поддерживает Октябрьскую революцию и делает все, что в ее силах, для пропаганды ее идей в Европе. Но из России доходят вести о красном терроре, которые все больше вызывают ее тревогу.

Она – не пацифистка. Через 20 лет, когда пройдет много времени после ее разрыва с большевиками, она напишет:

«В августе пришла весть о покушении на жизнь Ленина и объявлении «красного террора». Моя тревога при мысли о возможной смерти Ленина вскоре уступила место тревоге по поводу сенсационных сообщений о непрекращающемся терроре. Когда я услышала, что семьсот политических противников большевиков были расстреляны в качестве ответной меры, я испытала глубокое потрясение. Даже притом, что я считала эти сообщения преувеличенными, я не могла не признавать, насколько вредны они были в это критическое время для рабочего движения. По мере поступления официальных сообщений, подтверждающих размах террора, беспокойство мое все росло. Я знала, что революции не совершаются без кровопролития, и подавление контрреволюционной деятельности со стороны революционной власти было и неизбежно, и полностью оправданно. Россия была вынуждена защищать себя не только от атак мирового капитализма, но и от тысяч заговорщиков и реакционеров в пределах своих собственных границ. Но были ли необходимы массовые убийства? Не выходит ли террор за допустимые пределы? Как секретарь Циммервальдского движения и представитель революционных элементов в Западной Европе, поддерживающих Советскую республику, я считала своим долгом провести расследование и ответить на эти вопросы самостоятельно, если только таким образом я смогу защитить большевиков от их критиков и подтвердить преданность им их друзей. Я решила немедленно поехать в Россию…

Ввиду террора и жестокостей, применявшихся в истории против народных масс защитниками экономических привилегий, особенно в России, я была готова принять тот факт, что насилие и кровопролитие будут неизбежны, когда дойдет дело до сведения счетов. Нельзя было пережить мировую войну и не понять, насколько дешево стоит человеческая жизнь в глазах правящих классов и их политических представителей. Обесценивание человеческой жизни и человеческого достоинства в капиталистическом обществе я всегда мысленно противопоставляла их неприкосновенности при грядущем социалистическом режиме, но я знала, что в России социализм еще далеко не построен. Я понимала, какие невероятные трудности и препятствия будут сопровождать переход России от одной системы к другой.

То, что я увидела и услышала или мне рассказали, когда я возвратилась туда осенью 1918 года, убедило меня в том, что как бы ни было это прискорбно, но террор и репрессии, начало которым положили большевики, были навязаны им иностранной интервенцией и российскими контрреволюционерами, решившими защищать свои привилегии и вернуть прежнюю власть. Вооруженные и поощряемые иностранным капиталом, реакционно настроенные генералы Корнилов, Каледин и даже Краснов, которому большевики гарантировали свободу, возглавили белые армии, воюющие против революции, совершали насилие над населением, истощенным войной и царской коррупцией, в тот момент, когда все силы русского народа должны были быть сконцентрированы на реорганизации внутренней жизни России и упрочении ее революционных достижений. Рабочие и крестьяне, которые на протяжении четырех лет выносили тяготы войны при продажном и вероломном руководстве страны и которые так радостно приветствовали объявление мира, не имели времени расслабиться, побыть со своими родными, прежде чем их опять призвали защищать их революцию на десятке фронтов. Как можно было ожидать мягкости от этих людей? И как могли вожди, отвечающие за них, позволить себе быть снисходительными к тем, кто продлевал их страдания?

Я знала, что даже в своей самой худшей форме «красный террор» нельзя было сравнивать по жестокости и размаху с террором белых. «Красный террор» усилился после того, как союзники стали поощрять контрреволюционеров. Я приняла его как революционную необходимость, даже несмотря на то, что он угнетал меня и причинял боль.

Трагедия России и, косвенным образом, революционного движения вообще началась, когда террор стал скорее заведенной привычкой, нежели актом самообороны. Еще до того как я покинула Россию, я пришла к заключению, что ее вожди слишком быстро привыкли идти по пути наименьшего сопротивления, истребляя оппозицию в любой форме. (Когда пару раз я высказала это мнение в беседе с некоторыми русскими большевиками, они посмотрели на меня, как будто я упала сюда с другой планеты.) Путь наименьшего сопротивления очень легко может превратиться в ловушку, и цена, заплаченная за него, может в конечном счете подняться слишком высоко. Безусловно, именно так и произошло в России. Суды и казни прошедших двух лет [1937-1938 годов], опозорившие не только Россию, но и все революционное движение, в памяти человечества могут затмить колоссальные социальные и технические достижения революции. Эти преступления начались не со Сталина. Они являются звеньями цепи, которую выковали к 1920 году. Они были присущи методам большевиков – методам, которые Сталин лишь раздул до невероятных размеров и использовал в своих собственных, далеких от революции, целях. Пока я находилась в России, я вмешивалась, когда и где только можно было, чтобы спасти невинные жертвы этих методов как в буржуазной среде, так и среди рабочего класса. Даже в 1918 году я была убеждена, что если принесение в жертву человеческой жизни иногда является трагической необходимостью, чтобы спасти гораздо большее количество жизней, то каждая капля крови, каждая слеза, которую можно было бы сберечь, является позором для тех, кто несет за нее ответственность. Я не первая, кто говорит такие вещи, но я пишу об этом, опираясь на свой собственный опыт, кровью своего сердца».

В «Конармии» Бабеля старый мечтатель Гедали говорит большевистскому газетчику:

«И я хочу Интернационала  добрых  людей,  я хочу, чтобы каждую душу взяли  на  учет  и  дали  бы  ей  паек  по  первой категории. Вот, душа, кушай, пожалуйста, имей от жизни свое  удовольствие. Интернационал, пане товарищ, это вы не знаете, с чем его кушают…    – Его кушают с порохом, – ответил я старику,  –  и  приправляют  лучшейкровью…»

В этом сжатом обмене фразами – ключ к истории отношений Балабановой с большевиками. Она хотела Интернационала добрых людей, а большевики знали, что Интернционал кушают с порохом и приправляют лучшей кровью. Своей – и чужой тоже.  Балабанова вступила в большевистскую партию, занимала формально высокие посты (в 19 году была наркомом иностранных дел УССР, в 19-20 годах – секретарем Коммунистического Интернационала), однако не имела доступа к реальной власти и оставалась для большевиков чужой и они воспринимали ее как чужую – и это при всем наличии взаимных симпатий. Она была левой европейской социалисткой мирного времени, верившей в самодеятельность масс и лишенной доблестей и цинизма воина, необходимых для победы в войне не на жизнь, а на смерть. Ее критицизм по отношению к Советской России рос.  Причиной ее фактического разрыва с большевиками стали их отношения с итальянскими социалистами – она продолжала воспринимать ИСП как свою партию. Большинство ИСП поддержало Октябрьскую революцию и заявило о готовности вступить в Комммунистический Интернационал, воспринимаемый как тот же Второй Интернационал, только без его плохих сторон. Но большевики той эпохи видели в Коминтерне не продолжение Второго Интернационала, а сражающуюся всемирную армию. Им нужна была от ИСП не платоническая симпатия, а способность совершить насильственную революцию в Италии и взять власть. Но к взятию власти всерьез стремилось лишь крайне левое течение в ИСП во главе с неаполитанским инженером Бордигой. Большинство же партии во главе с Серрати готовы были поддерживать революцию в России и фантазировать о грядущей когда-нибудь революции в Италии, но не могли и не хотели совершить эту революцию здесь и сейчас. В итоге «красное двухлетие» 1919-1920 годов так и не кончилось победой социализма, шанс был упущен, итальянские левые социалисты продемонстрировали свое бессилие и сделали неизбежным победу фашизма.

Мы не пишем здесь историю итальянского социализма тех лет, попыток большевиков надавить на ИСП и заставить ее исключить реформистов (что было возможно) и стать революционной партией (что вряд ли было возможно), связанных с этим сложных и зачастую непривлекательных интриг. Но все эти интриги в сочетании с нарастающей бюрократизацией Советской России привели к разочарованию Балабановой в большевиках и в конце 1921 года она уехала из Советской России.  В Западной Европе она на несколько лет отошла от участия в политике, поселившись в Вене и зарабатывая преподаванием иностранных языков (она свободно говорила на всех главных европейских языках). Но политика ее не забывала. С середины 1920-х годов Балабанова возглавляет Международное бюро революционно-социалистических партий – объединение небольших левосоциалистических групп, критически относящихся и к социал-демократии, и к Коминтерну. Тогда же она возвращается к итальянским делам и активно включается в работу итальянской социалистической эмиграции.  ИСП в 1922 году сделала то, что требовал от нее Коминтерн двумя годами раньше – исключила реформистов, но к Коминтерну так и не примкнула (в Коминтерн вошло левое меньшинство партии, создавшее в январе 1921 года Компартию Италии). В Италии между тем побеждает фашизм, деятельность всех трех левых партий – КПИ, ИСП и реформистской Унитарной Соцпартии сперва крайне затруднена, а затем и вовсе запрещена. Коммунисты и социалисты всех направлений сидят в тюрьмах или уходят в эмиграцию.

В 1930 году часть эмигрантской ИСП  решает воссоединиться с реформистами, другая часть во главе с Балабановой остается на прежних позициях неприятия как большевизма, так и социал-демократии. Балабанова фактически возглавляет ИСП(максималистов), как стало называться это течение итальянского социализма.  Живет она в основном в Париже, но в конце 1930-х годов эмигрирует в США. В 1938 году выходит книга ее воспоминаний. Уже по этой книге заметен происходящий в ней поворот. Социал-демократы, в том числе и те, с кем она некогда боролась, изображены здесь в ностальгических тонах, для большевиков же она не жалеет черной краски. Особенно достается Зиновьеву и Радеку, с которыми она некогда враждовала по делам Коминтерна, Ленин, Троцкий и Раковский показаны с большей симпатией. Книга кончается на оптимистической ноте:

«Прочитав эту хронику моего сотрудничества с международным рабочим движением в периоды его побед и поражений, читатель имеет право спросить, какова сейчас моя позиция. Мне шестьдесят лет, и я делаю выводы из событий тех лет. Моя вера в необходимость общественных изменений, пропагандируемых этим движением, и в реализацию его идеалов никогда не была более полной, чем сейчас, когда его победа кажется такой далекой. Я более чем когда-либо убеждена, что активное международное рабочее движение должно стать инструментом этих изменений. Опыт более сорока лет только укрепил мои социалистические убеждения, и, если бы я могла начать жизнь сначала, я бы посвятила ее той же самой цели. Это не означает, что я не признаю своих собственных ошибок или ошибок тех фракций, в которых я работала…

Я горжусь тем, что жила и работала вместе с мастерами, создававшими новый общественный порядок. Многие из них сейчас мертвы или потерпели поражение, находясь в изгнании или в своих собственных странах. Но их место займет новое поколение, чтобы на фундаменте, который мы заложили, строить более мудро и более успешно».

Балабанова возвращается в Италию после 1945 года. Она уже немолода, времена ее руководящей деятельности – в прошлом, но моральный авторитет у нее огромен. Ее взгляды резко сдвинулись вправо. Если раньше она стояла на левом фланге итальянского социализма, то теперь перешла на его правый фланг. В 1947 году она поддерживает правых откол от ИСП, создавший Итальянскую социал-демократическую партию (ИСДП). ИСП до середины 1950-х годов остается очень левой партией, занимающей по большинству вопросов позиции левее Итальянской Компартии, с которой, впрочем, ИСП тесно сотрудничает. ИСДП же хочет стать обычной, без революционных претензий, социал-демократической партией, и во всех вопросах поддерживает Вашингтон против Москвы.

Балабанова никогда не была замужем (во всяком случае, официально), не создала семью и не завела детей. Последние годы жизни она прожила в рабочей семье Джанелли. В эти годы она написала воспоминания о Ленине – «Ленин вблизи». Умерла она 25 ноября 1965 года. Перед смертью, как вспоминает Джерардо Джанелли, она вспомнила свою мать, которую не видела 70 лет, с момента своего отъезда в Брюссель, и попросила у нее прощения. Круг замкнулся.

Алексей Куприянов, для «Страйка»





Loading...



Залишити коментар