ИГИЛ и контрреволюция: марксистский анализ

0

104 копия

Спустя четыре года после Арабской Весны 2011 года надежды на то, что народные восстания изменили положение в лучшую сторону, практически не осталось. Ливия, Сирия и Ирак представляют собой мрачные вариации на тему “провала государственного строительства” (1). В то же время военная  коалиция западных государств под началом США вместе со своими арабскими союзниками снова активизирует свои действия в северном Ираке и Сирии, оправдывая свои интервенции все той же “гуманитарной” риторикой, которой маскировали катастрофическую по своим последствия оккупацию Ирака после войны 2003 года. В Египте произошло возрождение диктатуры в еще более жестоком и кровавом виде, нежели было в худшие дни правления Хосни Мубарака – подтверждением тому служит убийство более 1000 сторонников “Братьев – мусульман” за один день 14 августа 2013 года, арест более 40000 политических оппонентов режима в течение следующего года и создание нового культа личности вокруг фельдмаршала Абделя-Фаттах аль-Сиси. Железная пята репрессий в Бахрейне нисколько не смягчилась после поражения происходившего там в 2011 году восстания.

Однако еще одно событие затмило собой все вышеперечисленное (по крайней мере, так это представляют западные СМИ) – возвышение Исламского Государства Ирака и Леванта (ИГИЛ), также известного просто как Исламское Государство (ИГ) или Да’аш (арабский акроним). Эта жестокая сектантская джихадистская группа завладела в 2014 году Мосулом, вторым по величине городм в Ираке, выбив оттуда силы иракской армии. Она получила внимание западных медиа посредством хорошо срежиссированных акций показной жестокости, включая обезглавливание пленных граждан США и Британии, систематические акты насилия по отношению к женщинам, религиозным меньшинствам и мусульманам, принадлежащим к иным течениям. По мере своего продвижения по западному и северному Ираку, бойцы ИГИЛ проводили этнические чистки. Для примера можно привести  массовые убийства езидов, заключенных в иракских тюрьмах шиитов и членов племени Албу Нимр (2).

Почему же ИГИЛ обладает такой гипнотической притягательностью? Господствующее мнение сводит деятельность ИГИЛ к специфической “интернет-порнографии насилия” и надеется, что на этом пути оно исчерпает себя и перегорит. Но такая позиция оставляет слишком много вопросов без ответов. Является ли ИГИЛ нео-ваххабистским государством, калькой с эмиратов, построенных предками нынешних Саудитов и их мусульманских союзников? Или, может быть, это банда международных наемников, ведомых болезненно-амбициозным племенным вождем? Политический и военный “цемент”, скрепляющий воедино новую “суннитскую элиту” Ирака? Или же международный союз джихадистов?  Отражает ли возвышение ИГИЛ углубление раскола между суннитами и шиитами? Что насчет курдов? И какую роль во всей этой истории играет США, государства Персидского залива и Иран?

Данная статья отражает предварительные усилия по поиску ответов на данные вопросы. Оно сконцентрировано на трех главных задачах: во-первых, обрисовать базовую теоретическую конструкцию для анализа ИГИЛ с марксистской точки зрения, затем более подробно изучить специфический иракский контекст, в котором ИГИЛ впервые пустило корни, и затем проанализировать взаимосвязь между поражением Сирийской Револции и консолидации авторитарной власти Нури аль-Малики в Ираке после 2008 года. Фокусирование на Ираке вызвано тем, что ключевую роль именно в этой стране  имеет лидерство ИГИЛ. Абу-Бакр аль-Багдади, который возглавляет группу с 2010 года, считается  выходцем из Самарры – которая была очагом сектантской гражданской войны в 2006-2007 годах. Некоторое время он содержался под арестом в американской тюрьме Камп Букка в северном Ираке, и вышел на свободу только в 2009 году (3).

Наконец, статья помещает ИГИЛ в контекст кризиса исламистского реформистского движения на момент революционных движений 2011 года. Общий и конкретный анализ непосредственно связаны между собой. Катастрофа, которая поглотила Ирак – следствие сочетания глобальных и региональных процессов, и она же выводит эти процессы на качественно новый уровень. Ослабление гегемонии США, вызванное военным поражением в Ираке, стало началом относительного укрепления позиций региональных сил, таких как Саудовская Аравия и Иран, и запустило фрактальный процесс зарождения и консолидации новых национальных автономий, например курдской (4). Последует ли само ИГИЛ по тому же пути? Его лидеры бьются об заклад, что они могут основать не просто очередное новое государство, но совершенно новый тип государственности, первый оплот всемирного халифата. Эта позиция вызывает много вопросов, равно как и множество вопросов возникает к стратегии, выбранной США и их союзниками для того, чтобы “решить проблему ИГИЛ” посредством бомбардировок. Только возрождение социальной и политической борьбы, которая объединит бедных и угнетенных всех вероисповеданий, языков и культур, может стать действенной альтернативой и для ИГИЛ, и для западного империализма.

Неолиберализм, сектантство и империализм

Сорокалетний процесс насаждения правящими классами неолиберализма в регионе — важная точка отсчёта, которую надо иметь в виду для плодотворного обсуждения остальных социально-политических явлений. Хотя в одной статье невозможно подробно описать весь процесс развития неолиберализма на Ближнем Востоке, три основных пункта имеют особую важность для представленного тут анализа (5). Во-первых, неолиберализм не привел к устранению государства из экономики.

Напротив, как замечает Самех Нагуиб, адаптация неолиберальной политики породила “даже более тесные взаимоотношения между государством и капиталом” (6). Прибыльные производства и службы, принадлежавшие государству, были подвергнуты приватизации, в то время как другие были упразднены, но этот процесс породил новую амальгаму государственного и частного капитала, где “приватизация” зачастую означала продажу общественной собственности сыновьям и дочерям чиновников из правящей партии(7).

Были проведены значительные реформы сферах соц.защиты и общественных служб – неолиберальная политика переложила бОльшую часть их стоимости на бедные слои населения, переориентировав их на получение прибыли. Те, кто был не в состоянии платить бизнесу за здравоохранение и образование, переходили поневоле в руки других “частных предпринимателей” – религиозных функционеров и благотворителей. Историческая ирония заключалась в том, что главными бенефициарами этого процесса зачастую являлись исламистские оппозиционные движения, которые комбинировали благотворительную деятельность, направленную на помощь беднякам и низшей части среднего класса, и призывы к увеличению богобоязненности в каждом человеке и к культурному сопротивлению “секулярному государству” (8).

В то время как многие склоняются к тому, чтобы в долговременном изменении социальных условий видеть смягчение перехода к новому экономическому и политическому строю, в реальности процесс возрастания неравенства только ускорялся вместе с развитием региона. Неравенство возрастало вместе с развитием экономики и на национальном уровне (9), и на региональном. Также усилились трения, вызванные наложением различных фаз капиталистического развития(10). Чтобы не затягивать, мы просто подчеркнем два специфических направления углубления неравенства, которые оказались особенно важными.

Во-первых, это трения между неравномерным развитием национальных экономик, когда некоторые области и сектора стремительно интегрировались в мировые рынки и привлекали большие инвестиционные потоки, нежели остальные. Самое бурное развитие Сирийская Революция 2011 получила в самых обедневших провинциях и городских пригородах, которые стали домом для сотен тысяч покинувших сирийские деревни вследствие разрушения сельского хозяйства – это служит прекрасным примером описываемого нами феномена (11). Три беднейших региона страны, Дейр Эззор, Хассака и Ракка (12) также послужили оплотом сил ИГИЛ в Сирии.

Вторым в равной степени важным примером является рост удельного веса капиталов родом из Персидского Залива на финансовом рынке Ближнего Востока и всего мира. Как показал Адам Хания, во всем регионе все большую роль стали играть конгломераты, объединяющие производственный, торговый и финансовый капитал: они инвестировали в производства и сервисы, и широко применяли взятки, интриги и шантаж для того, чтобы обеспечить себе выход на новые рынки в русле неолиберальной политики (13).

Расслоение сделало государства Персидского залива более мощными региональными игроками, чем они были когда-либо прежде. Они уже были в состоянии противостоять последствиям революций в Сирии и Египте – с одной стороны, поддерживая любые военизированные контрреволюционные силы, с другой – устанавливая гегемонию выгодных им исламистских вооруженных группировок.

Волна неолиберализма не то чтобы начисто смыла политические и социальные отношения предыдущих стадий развития капитализма – она скорее наложилась на них в новую и нестабильную эмульсию. Спустя  11 лет после вторжения США, Всемирный Банк констатировал в своем “Резюме по инвестиционному климату Ирака”, что иракская экономика в общем и целом все еще находилась под государственным контролем: “частный сектор до сих пор играет очень малую роль даже там, где он присутствует, и предпосылок для его усиления не имеется” (14). Это не значит, что проводившаяся неолиберальная политика не возымела действия – наоборот, она глубоко перекроила иракскую политическую и социальную систему. Этот процесс сначала протекал внутри государственная аппарата за фасадом Баасизма, и был порожден санкциями 90-х. Затем разрушенный государственный аппарат был частично разрушен и воссоздан уже в виде власти сектантских партий и вооруженных ополчений после 2003 года.

Второй отправной точной нашего анализа является марксистский подход к рассмотрению вопроса о генезисе и развитии идей и идеологий. Рассматриваем ил мы религиозные верования в целом, конкретную сектантскую идеологию или политическую перспективу отдельного исламистского движения, марксистский анализ всегда помогает преодолеть отвлеченность теоретического рассмотрения и убеждение о том, что идеи существуют “сами по себе”, без привязки к конкретным социальным и экономическим реалиям. В случае Ближнего Востока, множество мейнстримных аналиков идут даже еще дальше – они утверждают, что как раз религиозные воззрения проживающего здесь населения порождают реальность, так что процессы, протекающие в регионе, можно понять только через призму “древней ненависти” (15). Нет ничего удивительного в том, что идеи, которые несут бойцы ИГИЛ, часто описываются с помощью метафор, позаимствованных из биологии и эпидемиологии. Алистер Крук, в своей популярной статье, именовал ИГИЛ “мутацией ваххабистского гена”, или, другими словами, переносом идеологии, разработанной мусульманским религиозным деятелем 18 века Мухаммедом ибн Абд-аль-Вахаббом и его последователями, на современные исламистские течения, лояльные династии Саудитов (16).

Проблема данных подходов не в том, что они всегда приводят к неверным выводам – скажем, Крук совершенно прав в том, что насажденный официальной политикой саудитов ваххабизм породил группировки, которые впоследствии стали представлять угрозу самому саудитскому режиму. Проблема в том, что принимая движущей силой истории идеи, а не социальные взаимоотношения, эти исследователи лишь наводят тень на реальные процессы социальной эволюции.

Как поясняет Крис Харман, “люди не могут действовать независимо от объективных обстоятельств. Но это не значит, что действия людей можно целиком свести к обстоятельствам. Люди постоянно участвуют в борьбе с обстоятельствами, и тем самым изменяют и их, и себя” (17).

Современная история Ирака на самом деле радикально отличается от примитивной картинки, транслируемой СМИ. Религиозные, языковые, этнические и племенные сообщества не являются, и не являлись никогда, простой мозаикой, состоящей из неделимых кусочков. В Ираке, например, браки между суннитами и шиитами были вполне широко распространенными в течение середины 20 века. Разделение на суннитов и шиитов пересекается с языковым разделением между курдами, арабами и турками, в то же время существуют племенные союзы, куда входят наравне и сунниты, и шииты (18). Более того, все эти сообщества четко разделены на социальные классы – лендлорды, бизнесмены и государственные чиновники высшего звена, которые пытаются строить из себя глас народных чаяний, имеют интересы, которые, разумеется, в корне отличаются от интересов большинства.

Эти горизонтальные социальные разломы, особенно те, что обусловлены общественными отношениями производства, дают более адекватную картину иракского общества, нежели вертикальное разделение, основанное на религиозной и племенной принадлежности. В то же время надо иметь в виду, что двадцать лет войн, санкций и оккупации создали совершенно новый материальный базис для сектантского самосознания.

Священнослужители, которые могут усилить посыл своих проповедей, давая прихожанам доступ к электрогенератору мечети, или племенные вожди, чьи связи с государственными чиновниками предоставляют им возможность захватывать лучшие рабочие места и поддерживать своих сторонников – вот пример социальных отношений, которые помогали удерживать вместе разные социальные классы, несмотря  на противоречие их “объективных” интересов. Сила и слабость этих отношений не может быть измерена в отдельности от других видов социальных отношений. В обществе, расколотом гражданской войной, где миллионы вынуждены были покинуть свои дома, должность бойца в окружении племенного лидера или в сектантском ополчении может означать разницу между жизнью и смертью, как для отдельных людей, так и для их семей. В таких условиях у рабочих остается немного возможностей испытывать чувства классовой солидарности на практике.

Таким образом, отправной точкой для понимания сути исламистских движений не могут быть только идеи, которые они высказывают. Важен скорее их социальный посыл – другими словами, отношения между членами и лидерами движений и классовая структура общества. Массовые исламистские движения, такие как “Братья – мусульмане”, обычно отмечены поразительными социальными противоречиями в своих структурах, и интересы их руководства обычно идут вразрез с тем, что вдохновляет их членов – выходцев из рабочего класса, городской бедноты и низших слоев среднего класса (19).

ИГИЛ является – и всегда являлся – очень специфическим движением. Это элитаристская военизированная организация, которая, как мы это подробнее рассмотрим впоследствии, выросла из соперничества между вооруженными сектантскими группами в Ираке во время американской оккупации.

Это вовсе не значит, что ИГИЛ не в состоянии получать выгоду от противоречивых идей, которые вдохновляют людей из различных социальных классов к политическим и социальным переменам, и одновременно громить или маргинализировать другие силы, которые обещают исполнить те же мечты. Например, ИГИЛ набрало немалый политический капитал на том, что предоставляла другим иракским суннитам защиту от систематического притеснения, которому тех подвергали шиитские исламистские партии, находившиеся во главе иракского государства. Тем не менее, целиком и полностью сектантская поветска ИГИЛ в сочетании с его военизированной структурой и отверганием любой программы политических и социальных изменений, осуществление которых подвластно народу уже сейчас, означает невозможность для революционных социалистов рассматривать это движение в ряду таких, как Хамас, Хизболла и другие исламистские силы (20).  В отличие от этих сил, которые в свое время представляли кривую, но все-так дорогу для выражения социальных и политических народных чаяний, ИГИЛ предоставляет только дорогу в бездну.

Третьей опорной точкой нашей конструкции является марксистский анализ империализма в его специфических проявлениях, характерных для данного региона, и в особенности катастрофическое влияние американской интервенции в Ирак. Как полагает Алекс Каллиникос (и отстаивает это в своем журнале и не только), провал этой тщеславной затеи имел глубокие последствия как на региональном, так и на глобальном уровне (21). Как было отмечено ранее, надрыв американского империализма в Ираке, в сочетании с последствиями неолиберальных реформ на региональном уровне, породили фрактальный процесс “изнашивания периферий” сразу по нескольким направлениям. Относительное ослабление американской гегемонии дало региональным силам большее пространство для маневра друг относительно друга, равно как и создало пространство, в котором могли появиться новые непредсказуемые игроки наподобие ИГИЛ.

Но дальнейшие империалистические интервенции с целью “исправления” проблем, порожденных предыдущими интервенциями – будь то авианалеты или вторжения сухопутных сил – лишь укрепят позиции ИГИЛ как защитников населения, находящегося под их властью, либо создадут предпосылки для появления идеологических преемников ИГИЛ. Хотя мы не можем в рамках данной статьи предоставить исчерпывающее толкование взаимозависимости между империалистической политикой на Ближнем Востоке и ростом расизма и исламифобии в США и Европе, но подтверждением существования этой взаимсвязи является тот факт, что такое клеймо социального отчуждения привело многих иностранцев под знамена ИГИЛ.

Последняя ключевая точка, на которой базируется наш анализ, это понимание роли человеческого фактора в предопределении результатов безличностных и долговременных процессов. В каком-то смысле, это задача по соединению воедино различных масштабов анализа. Одной из сильнейших сторон революционного марксизма является способность соединять индивидуальные и коллективные действия с абстрактным мышлением, которое помогает нам лучше понимать, как работает общество. Марксистский анализ предоставляет уникальную перспективу, потому что он утверждает существование реальной альтернативы ИГИЛ – активное включение народных масс региона в борьбу за хлеб, свободу и социальную справедливость, которые были лозунгами революций 2011 года.

Ирак 2003: “консоционализм” и неолиберализм вызывают рост сектантских настроений в обществе

 Американская оккупация Ирака в 2003 году запустила процесс, который целиком изменил иракское государство и общество, что послужило прямой причиной явления ИГИЛ в 2014 году (которое, впрочем, не было неизбежным). Американские чиновники утверждали, что строят “консоциональную демократию”, где власть будет разделена между представителями различных религиозных и национальных сообществ согласно системе квот.

Консоциональный подход к управлению Ираком привел к крайне неолиберальной политике, которая продвигалась такими фигурами, как Поль Бремер, назначенный управлять коалиционным правительством, установленным после вторжения в стране. Пережив санкции, войну и оккупацию, иракское общество превратилось в настоящую гремучую смесь. Американские представители свидетельствовали в частном порядке, что они рассчитывали сохранить контроль над разворачивающимися процессами и использовать их к своей пользе, правильно играя на противоречиях между различными сектантскими группировками и время от времени их подогревая. В реальности, система, которую они создали, быстро вышла из под их контроля, и исправить ситуацию удалось только временно – заоблачными вливаниями денег и военных сил во время “операции”  2007-2008 гг.

Важно рассматривать развитие ситуации после 2003 года в правильном контексте. Иракское общество и до вторжения не было целиком свободно от сектантства. Баасистский режим долгое время использовал сектантство и провоцировал этнические конфликты для поддержания собственной власти. Например, правительственная пропаганда рисовала все шиитские оппозиционные группы как “пятую колонну”, работающую на соседний Иран, а правительство проводило политику “арабизации” в населенных курдами районах северного Ирака с целью упрочнения собственного контроля над  богатыми нефтью северными городами Киркук и Мосул.

Тем не менее, влияние сектантства в значительной степени сводилось на нет целым рядом фактором, включая смешивание иракцев различных вероисповеданий в правительственном аппарате. Столица страны, Багдад, была населена множеством курдов даже во время пика противостояния между Саддамом Хуссейном и курдскими повстанцами на севере (22), и, несмотря на попытки некоторых шиитских исламистских сил представить дело иначе, большинство иракских шиитов, призванных в вооруженные силы, не спешили брататься с иранскими единоверцами во время Ирано-Иракской войны. Более того, сохранялось наследие времен ожесточенной политической борьбы периода 40-60х годов, где лидировали такие секулярные силы, как Баас и Коммунистическая Партия, и борьба была отмечена высоким уровнем развития забастовочного движения и социальных протестов, память о которых не стерлась еще у старшего поколения активистов (23).

Как бы то ни было, поражение иракских сил в 1991, и обеднение иракского общества в результате санкций, наложенных на правящий режим, создало более благодатную почву для сектантства, которое пустило прочные корни в обществе. Напуганный последствиями восстания, начавшегося на юге страны, баасисткий режим начал отчаянно искать союзников, которые могли бы помочь удержать военную и политическую власть над страной. Саддам Хусейн создал Управление по делам племен для поддержания взаимоотношений с племенными вождями, которые поддержали ослабевшее центральное правительство.

Он также позиционировал себя как лидер суннитов, используя религиозную мобилизацию для укрепления своей власти и предоставляя преференции для суннитских религиозных структур. В то же время ослабление властных институтов под сокрушительным прессом международных санкций создало пространство, в котором религиозные институты значительно расширили поле своей деятельности, предоставляя гуманитарную помощь, образование и здравоохранение для все более нищавшего населения (24).

С самого начала, еще даже до того, как американские войска вступили в Багдад, американские чиновники решили управлять Ираком как страной, состоящей из разрозненных враждующих групп. Это видение иракского общества, судя по всему, берет начало в грубых оценках соотношения числа арабов-шиитов, курдов-суннитов и арабов-суннитов, отраженных в картах Ирака, которые имели широкое хождение среди американских чиновников в 2003 году (25). Сектантский “баланс” – и где возможно, конкуренция сект – активно поощрялись Америкой с самого начала иракской кампании (26).

Практика мухасасы – использования системы квот на предствительство людей различных вероисповеданий в органах власти – была полностью поддержана темы политическими партиями, выживание которых зависело от судеб воинствующего сектантства в регионе. Как поясняет Тоби Додж, эта система “по сути приватизировала иракское государство. Система позволила иракской политической элите растащить государственную собственность по собственным карманам и финансировать за счет нее партии, к которым она принадлежит” (27).

Ключевым фактором, который предопределил быстрый выход системы из-под контроля, было неолиберальное наступление на остатки иракской инфраструктуры. Поль Бремер, не останавливаясь ни перед чем, добился того, что общественная собственность, системы здравоохранения и соц. поддержки были спущены с молотка. (28). Тем не менее, хотя американские корпорации сначала и ухватили небольшой кусок распродаваемой собственности, основными бенефициарами распродажи иракского государства были не международные инвесторы, а местные шишки – лидеры военизированных группировок и сектантских партий, которые оказались способны превратить заполученные структуры в высокодоходные рэкет-машины (29).

Первыми от этого процесса выиграли исламисты шиитского толка, близкие с США, такие как партия Да’ва и их оппоненты, Верховный Мусульманский Совет Ирака (ВМСИ). Они приложили все усилия к тому, чтобы сектанты шиитского толка поддержали оккупацию, заодно убрав с политической арены шиитские исламистские движения, выступавшие против США, как, например, движение Моктада аль-Садр.

Курдские союзники США также остались в прибыли, в частности, вождь Патриотического Союза Курдистана Жаляль Талябани стал президентом Ирака в 2005. Патриотических союз Курдистана и еще одна ведущая курдская политическая сила, Курдская Демократическая Партия, возглавляемая Масудом Барзани, добились консолидации курдского большинства, проживающего в северном Ираке, и де-факто получили независимость в ходе 90-х годов, причем эта зона была объявлена США закрытой для полетов (30).

Все громче звучащие призывы к шиитской солидарности, раздававшиеся со стороны шиитских исламистских  партий – союзников США, отражают страх, который новый политический истеблишмент питал перед возможностью возникновения объединенного повстанческого движения суннитов и шиитов против существующей власти. Конечно, трудно предположить, что бойцы суннитской Фалуйях и шиитской Садр и Найяф координировали свой действия, однако их деятельность серьезно нарушила функционирование механизмов, посредством которых США и их союзники пытались управлять Ираком. Опросы общественного мнения, проведенные наиболее тиражными газетами США в марте и мае 2004 года, а также управлением коалиционных сил в Ираке показали, что 80% иракцев, независимо от принадлежности к суннитам или шиитам, считали американцев оккупантами, и 81% населения желал, чтобы те убрались восвояси – и это несмотря на все трения между религиозными группировками (31).

Данные настроения были распространены не только среди гражданского населения, но и среди военных. В качестве примера можно привести отказ шиитский войск в 2004 году передислоцироваться в Фалуджу вместе в американскими силами для подавления местных сил сопротивления (32). Тем не менее, США с союзниками преуспели в разрушении нарождавшегося межрелигиозного повстанческого альянса. Силы США изолировали и подавляли ключевые области западного Ирака, которые стали центрами сопротивления оккупантам, в частности Фалуджу. В то же время, эти действия сопровождались стратегией продвижения идей о том, что поддержка создаваемого пост-баасистского государства является общим интересом всех шиитов. Поддержка данной политики со стороны аятоллы Али аль-Систани, который был ключевой фигурой в шиитском религиозном истеблишменте, оказалась как нельзя более кстати. Аль-Систани активно поддерживал участие в парламентских выборах 2–5 года, тем самым крайне осложнив анти-американским шиитским лидерам, таким как Могтада аль-Садр, их попытки поддержать призывы со стороны суннитских повстанцев к бойкоту этих выборов (33).

Появление Аль-Каиды в Ираке, сахва и операция по умиротворению

В ходе событий 2004-2005 гг потенциал для создания межрелигиозных  политических и военных альянсов против США был устранен. Одним из основных факторов, которые вызвали такие изменения в раскладе военно-политических сил, было достижение консенсуса среди большинства исламистских партий шиитского толка, которые в общем и целом стали разделять стремление к получению контроля над формирующимся государственным аппаратом. Антиамериканские шиитские силы, такие как армия Мухаммеда аль-Садр Махди, оказались не в состоянии поколебать этот консенсус. Еще одним фактором стало активное уничтожение америсканскими силами инсургентов  – вплоть до проведения широкомасштабных военных операций в Фалуйе и других городах провинции Анбар.

Совокупность этих событий открыла путь для бурного роста суннистких сектантских джихадистских групп, таких как Иракская Аль-Каида. Иракская Аль-Каида была основала иорданским исламистом Абу-Мусабом ль-Заграви в 2004 году. Было выпущена декларация о  том, что эта небольшая группировка исламистских бойцов вступает в бен-ладеновскую Аль-Каиду. Призывы группы имели большой отклик в западном Ираке, что во многом было обусловлено репутацией, которую она завоевала эффективным противостоянием американским войскам. Однако лидеры группы пошли по пути разжигания межсектантской гражданской войны, и для этого проводили массовые бомбардировки шиитских мечетей и мест паломничества (34). В то же время военизированные крылья различных шиитских организаций, включая бригаду Бадр Верховного Мусульманского Совета Ирака и армию Махди, действовали среди полицейских сил и служб безопасности как антисуннитские эскадроны смерти, подвергая сотни иракцев пыткам и казням каждый месяц. (35). Бомбардировка шиитской мечети аль-Аскари в Самарре в феврале 2006 года вызвало целую волну этнических чисток, прокатившуюся по Багдаду. Они превратили когда-то смешанный город в конгломерат сектантских анклавов, в которых не было места для не единоверцев (36).

Временный альянс между джихадистами и другими силами анти-американского сопротивления в западном Ираке стал представлять серьезную военную и политическую проблему для США. Успех в открытых локальных столкновениях, таких как битва за Фаллуджу, создал предпосылки для бесконечных восстаний. Однако в 2006 году американские силы добились перелома, разрушив тактический альянс между силами джихадистов и другими военными группами в провинции Анбар. Это событие стало известно как “Пробуждение” (“сахва” по-арабски). Все началось с местного военного сотрудничества между силами США и некоторыми анбарскими племенными вождями. Американские силы предоставляли возможность для тренировок оплату и оружие для анбарских добровольцев, которые изъявляли готовность сражаться с Иракской Аль-Каидой (37). В этом сотрудничестве поначалу участвовали только вожди второго и третьего ранга, но их возвышение после Сахвы привело к тому, что они заняли место прошлых племенных лидеров, которые были отправлены в изнгание(38). Некоторые источники утверждают, что Иракская Аль-Каида также переманила на свою сторону некоторых из этих племенных вождей, стоявших внизу племенной иерархии, своими обещаниями улучшения их статуса и положения (39).

Сотрудничество между Иракской Аль-Каидой и другими повстанческими группами в Анбаре базировалось на том, что все соглашались с тем что американские оккупационные силы представляют собой основную опасность для населения. Тому было достаточно оснований – например,  город Фаллуджа в течение одного 2004 года дважды осаждался и штурмовался американской армией. В течение боевых действий было разрушено 70% городской инфраструктуры, включая 36000 строений, 8400 магазинов, три станции по очистке воды и две электростанции. Заняв город, американские войска установили режим жесткого контроля за мирными жителями – все они были подвергнуты снятию отпечатков пальцев и сетчатки. Каждый, кто желал въехать в город или выехать из него, обязан был предъявлять утвержденную американской администрацией персональную биометрическую идентификационную карту (40).

Однако Иракская Аль-Каида быстро порастеряла запас доверия к себе из-за того, что проводила жестокие чистки для упрочнения своей власти над союзниками и мирным населением областей под своим контролем. Их сектантская тактика также вызвала отторжения среди многих анбарцев, которые чувствовали себя все более отчужденными и маргинализированными из-за роста сектантских настроений в Ираке, и не желали участвовать в сектантской гражданской войне (41). Рассказчики, со словами которых мы знакомимся в изданной американскими военными силами Истории Пробуждения (более 300 страниц), иллюстрируют то, как американская военная администрация пыталась “завоевать сердца и умы” иракцев. Интервью с “Мириам”, женой иракского офицера полиции, освещает деятельность “Капитана Стефани” – американского офицера, которая работала с ней и другими женщинами в местной некоммерческой организации:

“Стефани распространяла продукты питания. Мы называли ее “Санта” или “тетя Клаус”. Стефани помогала людям полюбить безопасность. Она помогала женщинам получить работу. Она установила правила приема на работу, согласно которым предпочтение должно было быть отдано людям с образованием… Поначалу это было встречено вспышкой возмущения. Мы не видели причин, почему это должно быть именно так – кроме Стефани, которая привезла нам целый грузовик продовольствия и предметов первой необходимости. Этого хватило на 1500 человек” (41).

Программа “Сыны Ирака”, проводимая в провинции Анбар, преследовала цель распространения Пробуждения на области с суннитским большинством. Америсканские силы набрали 100000 добровольцев –  основном суннитов – по всему Ираку и платили им около 300 долларов в месяц. Когда проблемы с безопасностью несколько потеряли свою остроту, американские военачальники пообещали, что иракские добровольцы получат работу в регулярных иракских силах безопасности или на гражданской службе.  В 2009 году программа была официально передана в ведение иракского  правительства, хотя режим Нури аль-Малики откровенно рассматривал “тысячи вооруженных суннитов” стратегической угрозой. Это стало фактическим концов программы, чье сворачивание в которых случаях сопровождалось внесудебными казнями и ссылками (43).

Программы “Пробуждение” и “Сыны Ирака” были частью более широкой американской стратегии по сокращению численности американского контингента в Ираке до 166000 человек в 2007 году. Однако именно наличие американских военных сапог на иракской земле вместе с массовыми финансовыми вливаниями принесло Пробуждению временный успех. Как пишет Дэвид Пётрейс, американский коммандующий в Ираке того времени, в своем объемном труде, опубликованном в октябре 2013 года, ключевым изменением тактики американских военных сил после 2007 годы было “повторное завоевание” одной окрестности Багдада за другой, с установлением небольших местных баз американских военных сил. До того американские войска были сконцентрированы в больших базах, отделенных от местного населения (44).

Присмотримся повнимательнее, и мы поймем, почему вышеобозначенный успех был крайне хрупок и неустойчив. Пробуждение само по себе не было отказом от политики натравливания сект друг над друга и управления ими. Оно было не более чем отражением усилий США сместить сектантский баланс в пользу суннитских социальных и политических элит северного Ирака. Это смещение было вызвано тем, что повстанцы этого региона доказали, что побороть их иными способами не представляется возможным. Трения между американской администрацией и местным населением были “смазаны” деньгами, рабочими местами и оружием, а в то же время абсурдно-жестокие методы Иракской Аль-Каеды помогли США привлечь новых потенциальных сторонников. Пробуждение не сделало ничего, чтобы побороть систему “государства сект” – наоборот, оно внесло свою лепту в дальнейшую фрагментацию общества, создав еще одну вооруженную группировку, члены которой принадлежали в подавляющем большинстве своем к одной секте.

Возвышение Аль-Малики и падение “государства сект”

Годы, последовавшие за “победой” США в операции 2008 года, во многом повторяли период 2003-2006 гг. Суннитские политические элиты западного Ирака пытались выторговать для себя место в “осектанченном” государственном аппарате. Их надежда подкреплялись сотрудничеством с США, и они обратились к своим оппонентам, таким как Нури аль-Малики из партии Да’ва с новым доверием. Парламентские выборы 2010 года поначалу казались как раз подтверждением того, что баланс между политическими и сектантскими фракциями внутри государства будет пересмотрен: электоральный блок Аль-Иракии выиграл большинство мест, а блок Малики “Правовое Государство” заняло второе место. Аль-Иракия – это был межконфессиональный альянс организаций, возглавляемый бывшим бассистским функционером Лиядом Алави. Альянс включал множество групп с серьезной поддержкой в иракских областях суннитского большинства.

В ответ на неожиданное поражение Аль-Малики отменил результаты выборов и установил господство “Правового государства” под своим началом. Его сторонники в судебной системе обеспечили поражение Аль-Иракии, которая пыталась сформировать собственное правительство.

В декабре он арестовал телохранителей, работавших на суннитского вице-президента Тарика аль-Нашеми, и основываясь на их показаниях предъявил Нашеми обвинения в связях с террористическими организациями и сектантскими “эскадронами смерти”. Нашеми был заочно приговорен к смертной казни – его отсутствие на момент рассмотрения обвинений в Ираке никого не смутило. Другие суннитские политики правого эшелона, такие как министр финансов Рафиа аль-Иссави тоже оказались на прицеле. Арест телохранителей аль-Иссави по обвинению в терроризме в 2012 году вызвал широкую волну протестного движения в западном Ираке.

В то же время, на фоне данных событий Малики последовательно проводил беспощадную компанию по установлению своей личной власти над иракскими вооруженными силами.  Аль-Малики не остановился на том, чтобы только отдать высшие командные посты в армии в руки шиитов – он создал совершенно новую командную структуру, которая включала в себя региональные командные центры, которые были подчинены ему через офис верховного командующего. В конце концов,он поставил под свой личный контроль шиитские ополчения и эскадроны смерти, такие как Аса’иб Ахл-аль-Хаг, который был отколом от армии Тогтада аль-Садра Махди. Контроль Малики над иракской армией и его командование группами парамилитарес осуществлялось через офис верховного командующего. Это учреждение также занималось тем, что карало армейских офицеров, которые пытались какие-либо действия против шиитских сектантских группировок (45).

Важно понимать специфичность режима Аль-Малики, потому что именно они объясняют то, с какой легкостью иракская армия была разгромлена в Мосуле. Аль-Малики систематически использовал сектантскую риторику для упрочнения своей собственной власти и подавления своих оппонентов, а также разрешал (и стимулировал) сектантское насилие и дискриминацию на религиозному признаку. Но власть Малики была сильно персонифицирована и зависела от в большой степени от сети верных лично ему армейцев и бюрократов, включая иракских армейских командиров, которые зачастую бежали из Мосула даже раньше своих подчиненных (46). Таким образом, за фасадом авторитарного режима, неуязвимого для критики или оппозиции, скрывалась очень хрупкая, некомпетентная и все более разлаживающаяся машина.

Первоначальный ответ на действия Малики, который имел место в суннитских областях Ирака, не был, на самом деле, немедленным возобновлением вооруженных атак на правительственные войска. Скорее наоборот – репрессии, которые проводил Малики, и атаки на суннитских политиков вызвали широко распространившееся народное протестное движение, которое действовало в русле традиции уличных протестов по образцу арабских революций 2011 года. Протестное движение сумело мобилизовать широкие социальные слои в городах западного Ирака, таких как Рамади и Фалуджа, и застало номенклатурных политиков врасплох. На ранних стадиях существования протестного движения в нем принимали участие десятки тысяч человек; их лозунги требовали прекращение религиозной дискриминации против суннитов и изменения репрессивной политики Малики, которую он прикрывал фиговым листком «борьбы с терроризмом». Это движение породило как минимум риторический отклик от других ключевых фигур иракской политики, включая Могтада аль-Садра, который выпустил серию коммюнике в поддержку протестующих, но отказался предоставить движению какую-либо поддержку, кроме устной. Жестокий налет на один из лагерей протестующих в Хавийе, который устроили иракские силы безопасности 23 апреля 2013 года, привел к убийству 50 человек и стал поворотной точкой на том пути, который привел к быстрому восстановлению позиций Иракской Аль-Каеды, ответившей на действия сил безопасности волной терактов (47).

В этом цикле, надо сказать, события развивались уже на другом фоне, нежели в прошлый раз – обстоятельства значительно изменились со времен 2007 года. Как было отмечено ранее, контрреволюционного наступление против восстаний 2011 года включило в себя значительный рост сектантской риторики по всему региону (причем правящие режимы государств Персидского залива играли в этом процессе ведущую роль – они и сами проводили в СМИ политику раздувания ненависти к шиитам, и давали зеленый свет всем другим, кто хотел этим заниматься). Вопрос сектантства на региональном уровне был, разумеется, чисто умозрительным – в 2012-2013 годах региональные режимы всячески вмешивались в разгорающийся конфликт в Сирии. Саудовская Аравия, Катар и другие государства Персидского залива поставляли вооружение суннитским исламистским силам, которые противостояли шиитам из Хизбаллы, поддержавшим сирийские правительственные войска. Хизболлу, в свою очередь, вооружал и поддерживал Иран.  Режим Асада поначалу проводил политику мобилизации конфессиональных ополчений – шабих, во многом состоявших из алавитов – единоверцев правящей семьи. Однако с течением времени, когда попытки подавить революционные выступления потерпели неудачу, режим сконцентрировался на превращение антиправительственных выступлений в сектантскую гражданскую войну, настраивая алавитскую элиту и другие группы меньшинств против суннитского большинства, полагаясь в этом на поддержку Ирака. Этот процесс логически привел к маргинализации поражению вооруженных революционных отрядов и местных комитетов, которые поначалу возглавляли восстания.

Превращение сирийской революции в гражданскую войну также имело глубокие последствия для возрождения Иракской Аль-Каиды. Оно создало новое пространство,  в котором джихадисты смогли усилить свою активность вне зоны досягаемости любого государства, и тем самым ускорили процесс размытия иракско-сирийской границы, который происходил на протяжении нескольких последних десятилетий. Это, в свою очередь, интенсифицировали взаимодействие джихадистских групп в Сирии и Ираке. Поток бойцов, вооружения и военного опыта шел в двух направлениях по этому региону, который стал белым пятном на всех картах. Сирия стала играть роль охотничьих угодий для иракских джихадистов, которые сумели одновременно создать эффективное военное присутствие в сирийском конфликте и возобновить свои действия в Ираке с новыми силами (48).

Но наибольшим изменением, конечно, стало изменение относительной влиятельности США как действующего лица в борьбе за останки иракского государства, и в более широком смысле, за ресурсы региона. После 2011 года США не только не имело «армейских сапог на иракской земле», которые внесли основополагающий вклад в предыдущие победы, но и было неспособно все переиграть и завоевать Ирак третий раз за десятилетие. Это стало не просто результатом военных и политических поражений, которые мы обозначили ранее, но отражением влияния глобального экономического кризиса, поразившего США после 2008 года. Оккупация Ирака обошлась США примерно в 1 триллион долларов и жизни 4500 военнослужащих (49). В мире, потрясенном величайшим экономическим кризисом со времен 30-х годов 20-го века, американские чиновники больше не могли безоглядно распоряжаться деньгами налогоплательщиков в своих попытках воплотить неоконсервативные мечты о «новом американском веке».

От побегов из тюрьмы до правления государством

В 2010 Иракская Аль-Каеда казалась полностью сокрушенной. В течение двух лет организация начала возрождаться, и к сентябрю 2013 года Институт военных исследований, аналитический отдел американской армии, констатировал восстановление позиций организации – она уже развернула активные действия по всему Ираку. Волна терактов, совершенных с подрывом транспортных средств террористами-смертниками, достигла уровня военных времен и сравнялась с 2008 годом (50). В январе 2013 бывшая Иракская Аль-Каеда, которая после объединения с Сирийской Аль-Каедой стала именовать себя Исламским Государством Ирака и Леванта (ИГИЛ) захватила полный контроль над первым своим городом, Раккой, который расположен на северо-востоке Сирии. При этом ИГИЛ вышло победителем из ожесточенной схватки с другими джихадистскими силами, включая бывшую братскую сирийскую организацию Джабат аль-Нусра (51). Шесть месяцев спустя неостановимое наступление войск ИГИЛ привело к падению Мосула.

Головокружительный рост военных и политических успехов ИГИЛ относительно того уровня, с которого все начиналось, ставит под большой вопрос возможность легкого разгрома организации – если этот разгром вообще возможен в данных условиях. Наиболее серьезной задачей, которую ставит перед собой ИГИЛ, стоит задача завоевания государственной власти. Дерзкие обещания ИГИЛ установить власть джихадистов над всеми основными городами Сирии и Ирака свидетельствуют о том, что ИГИЛ уже не является сетью партизанский отрядов – оно превратилось в полноценную армию. В то же время оно вынуждено развиваться и в вопросе добывания средств на осуществление своей деятельности – от рэкета мелких запуганных торговцев оно переходит к полноценному налогообложению и созданию своей инфраструктуры для обеспечения хотя бы самых базовых нужд сотен тысяч человек. Несомненно, для небольшой элитаристской военизированной организации, привыкшей добиваться своего в основном актами показательной жестокости, будет весьма сложно справиться с такими масштабными задачами.

Одно из важнейших отличий ИГИЛ от других вооруженных исламистских движений, которые заполучили некую толику государственной власти в областях под своим контролем (например, Хамас и Хизбалла) иллюстрируется тем, какими путями происходило возрождение Иракской Аль-Каиды в течение 2012 года. В отличие от Хизбаллы, которая совмещает военное противостояние с  Израилем и организацию гуманитарной помощи населению в течение десятков лет – и в том черпала пополнение для своих рядов (так было еще до первого вхождения ее в коалиционное правительство), Иракская Аль-Каида возродилась в 2012 году в ходе серии скоординированных побегов из тюрем. «Кампания Слома Стен» совершила именно то, о чем говорит ее название – бойцы Иракской Аль-Каиды с боем проложили себе путь к иракским тюрьмам и освободили содержавшихся там опытных джихадистов, которые влились в их ряды. Кульминацией компании была атака на тюрьму Абу-Грейб 21 июля 2013 году, в ходе которой было освобождено более 500 арестантов (52).

В то же время бойцы Иракской Аль-Каиды также действовали в Сирии плечом к плечу с Джабат аль-Нусрой, местным отделением Аль-Каиды в Сирии. Снова военный опыт Иракской Аль-Каиды сослужил им добрую службу – они добились роста организации в Сирии, где она начала соревноваться с Джабат аль-Нусрой и постепенно поставила под вопрос доминирование самой Аль-Каиды в Афганистане. Абу-Бакр аль-Багдади, лидер Иракской Аль-Каиды с 2010 года, 8 апреля 2013 года (53) провозгласил объединение Исламского Государства Ирака (так Иракская Аль-Каида начала называться с 2006 года) и Джабат аль-Нусры. Это спровоцировало гневную реакцию со стороны лидера Джабат аль-Нусры Абу Мухаммада аль-Джавлани, который отверг предложение об объединении и добился осуждения аль-Багдади со стороны лидера Аль-Каиды, египетского военного Аймана аль-Завахири, который предписал иракскому и сирийскому отделениям сосредоточить свои действия исключительно в пределах границ государств, где они находятся (54).

Однако в Ираке разворачивались события, которым предстояло невероятно ускорить развитие ИГИЛ, которое в конце концов затмило свою родительскую организацию. В дни, когда Багдади провозгласил объединение с Джабат аль-Нусрой, иракская армия штурмовала лагерь протестующих-суннитов в Гавийе, провинция Киркук. Десятки протестующих были убиты (55). Это кровавое окончание протестов «суннитской весны» предвещало радикальный разрыв между теми, кто не видел другого выхода кроме вооруженного сопротивления правительству, и теми, кто был готов идти на компромиссы с правительством Нури аль-Малики. Назрели предпосылки для вмешательства ИГИЛ, которое начало серию сектантских атак, в то время как иракские правительственные силы совершали налеты на суннитские области, проводя массовые аресты в рамках «антитеррористических операций» в провинциях Анбар и Дияла (56).

На этом этапе ИГИЛ все еще было повстанческой партизанской группой, которая избегала городов и держалась на расстоянии от лагерей протестующих.  Непохоже на то, чтобы хоть один боец ИГИЛ участвовал в столкновениях с иракской армией в Гавийе, где армии противостояли войска, поддержавшие требования, выдвинутые протестующими под руководством нео-баасистской Джайш Рийял аль-Тарига аль-Накшбандия (57). На этом этапе ИГИЛ еще не обладала и авторитетом организации, которая способна работать с локальными вооруженными группами, защищающими свои области. Но все переменилось в скором времени – в течение нескольких месяцев ИГИЛ начал получать формальный контроль над городскими областями в Ираке и Сирии, и в некоторых случаях оно предпринимало активные попытки управления имеющимися государственными институтами или создания своих собственных. Это достижение формальной власти не значит, что ИГИЛ в прямом смысле завоевывало эти города – так, скажем, в Мосул организация проникала в течение нескольких лет до момента получения контроля над городом (58).

В иракских города Рамади и Фалуйие бойцы ИГИЛ воспользовались возможностью, которую им предоставлял новый рост протеста, вызванного очередным показательным арестом суннитского политика первого эшелона Ахмеда аль-Альвани по обвинению в терроризме со стороны Нури аль-Малики. Этот арест произошел 28 декабря 2013 года. Протестующие запрудили улицы обоих городов. Бойцы ИГИЛ появились и приняли их сторону. Они начали захват административных зданий, вывесили свое черное знамя над муниципальными учреждениями в Фалуйе и Радами, и захватили часть главной трассы багдадского направления (59). Они были встречены различной реакцией местных политических и военных лидеров этих двух городов. Политические лидеры Рамади, которые в большинстве своем поддерживали Исламистскую Партию Ирака и были готовы сотрудничать с багдадским правительством, отвергли ИГИЛ и просили у центрального правительства помощи для их изгнания. В то же время  в Фалуйе политические и военные лидеры вступили в торг с ИГИЛ, пытаясь выпроводить джихадистов подобру-поздорову и не доводить дело до бомбардировок и штурма города иракской армией (60).

Парламент Нури аль-Малики не сделал ровным счетом ничего, чтобы убедить жителей Фалуйи, что история штурма города в 2004 году не повторится снова. На горизонте маячили выборы, так что президент призвал к единству всех шиитов перед лицом угрозы фалуйского восстания, заодно подгоняя иракскую армию к скорейшему захвату осажденного города. Городской военный совет был вынужден пойти на «фаустовскую сделку» с ИГИЛ, вступив с ним в союз против иракской армии, но пытаясь ограничить их роль в управлении почти опустевшим городом (61).

Опыт ИГИЛ по управлению Раккой был таким: после коллапса сирийского правительства в марте 2013 года, группы повстанцев, заблаговременно проникшие в город, захватили его и заручились поддержкой ключевых племенных лидеров, которые отвернулись от режима Асада (62). ИГИЛ тогда одержало победу в длительном и кровавом противостоянии с другими джихадистскими группами и окончательно установила свою власть над городом в январе 2014 года. Есть признаки того, что ИГИЛ сфокусировало свои военные силы в Сирии во время битвы за Ракку, чтобы защитить город (63).  Вплоть до захвата Мосула в июне 2014 года Ракка представляла собой наиболее продвинутый эксперимент ИГИЛ по установлению собственных государственных институтов или управлению теми, что им достались в наследство. В своем подробном исследовании, произведенном с широким использованием информации социальнх медиа, Габриэль Гарум Пла перечислил массив различных государственных учреждений в Ракке, которые стали частью нового государства ИГИЛ, включая школы,   екарни, СМИ и суды. Средства массовой информации ИГИЛ утверждали, что на территории государства действует центр защиты прав потребителей, который занимается отслеживанием контрафактных медикаментов, департамент Авгаф (департамент социальных пожертвований) собирает налоги и ренту с магазинов, в то время как Объединенное Управление Налогов собирает оплату за электричество, воду и телефонную связь. Эти услуги предоставлялись системой власти, которая также не брезговала зрелищными проявлениями показательного насилия, такими как регулярные публичные расстрелы и распятия, публичные сожжения харамных вещей вроде алкоголя и сигарет, и институтом «Достоинства», который следит за правильным исполнением той версии суннитского ритуала, которого придерживается ИГИЛ (64).

Отзывы из Мосула редки, но интервью с жителями в октябре и ноябре 2014 года свидетельствовали о том, что там ИГИЛ предпринимал усилия по насаждению той же системы управления, что и в Ракке. «Мэйс», учитель, говорит об изменениях в учебном процессе – ИГИЛ запрещает изучение искусства и физкультуру и внедряет строгий дресс-код для учащихся. «Фейсал» описывает продолжительные отключения воды и электричества, в то время как «Низар» вспоминает о том, как дома, раньше принадлежавшие проживавшим в городе христианам, были переданы членам ИГИЛ (65). Другие анонимные отзывы, полученные посредством социальных медиа, рисуют похожую картину отключения воды в городе, переполненным беженцами из других частей Ирака, заоблачными ценами на топливо и постоянным страхом перед репрессиями ИГИЛ против инакомыслящих (66).

Переход от проведения партизанских операций к управлению жизни крупных городов, возможно, приведет к вскрытию значительных противоречий внутри самого ИГИЛ. Ракка – это шестой по величине город Сирии, и в 2004 году имен население в 220 000 человек. В то же время Мосул – это второй по величине город Ирака с населением от 1,5 до 2 миллионов человек. С одной стороны, интенсификация социальных противоречий в городах под их контролем будет ставить перед ИГИЛ те же проблемы, которые встают перед любыми правителями: как сбалансировать кнут и пряник таким образов, чтобы предотвратить осознание теми, кем управляют, своей способности превозмочь систему, которая угнетает их. В этом может быть причина фирменной брутальности ИГИЛ – шок и ужас могут достаточно эффективно справляться с этой задачей. Правда, они эффективны при краткосрочном применении – состояние постоянного шока очень сложно поддерживать.

С военной точки зрения, потуги ИГИЛ на создание собственного государства также будут связаны с суровыми испытаниями. Переход от подпольной партизанской борьбы к более традиционной форме организации военных сил, защищающих определенную территорию, требует совокупности новых командных структур, различного вооружения и разнообразных тренировок, и способности использовать более широких набор тактик. Бойцы ИГИЛ до сих пор доказывали свою способность эффективно использовать захваченное американское вооружение (67), но головокружительные успехи могут быстро прекратиться, если линии снабжения будут перерезаны и бойцам придется делить и без того скудные ресурсы с населением. Тем не менее, нельзя уверенно предположить, что правление ИГИЛ обрушится под грузом внутренних противоречий, как это произошло в Ираке в 2006 году. По-видимому, основополагающую роль тут будут играть другие факторы – например, западная интервенция. Вместе с новостями о беспорядках и бедствиях на территориях под их управлением, часто появляются новости о том американские ковровые бомбардировки вынуждают другие вооруженные группировки объединяться с ИГИЛ для самозащиты. Были сообщения о том, что бойцы из Свободной Сирийской Армии и исламистских организаций Сирии искали союза с ИГИЛ во время усиления американских бомбардировок в последних числах ноября (68).

Контрреволюция и кризис реформистского исламизма

Итоговой предпосылкой для возвышения ИГИЛ стал кризис реформистского исламизма в течение революций 2011 года и последовавших контр-революций. Народные восстания, которые бушевали в регионе в первой части 2011 года, представляли нешуточную угрозу для основных исламистских организаций, таких как Эннахда в Тунисе или Братья-Мусульмане в Египте и Сирии. Успех уличных протестов и забастовок пошатнул властные структуры и дал вождям протестов исторический шанс на диалог с государством на совершенно иных условиях, чем те, что они могли добиться за десятилетия обычной электоральной работы. Но крупнейшие реформистские исламистские организации (69), которые выиграли выборы и сформировали правительства (в частности, Братья-Мусульмане в Египте) оказались между молотом все еще мобилизованного протестного движения и противостоящих структур старого режима с другой. Неспособность продолжить социально-политические протесты вплоть до достижения «нормальных» условий, которые были желательные для инвесторов и широких слоев среднего класса, и одновременно неспособность противостоять военно-бюрократической машине государства привела их от триумфа к трагедии в течение всего лишь одного года. Захват власти у президента от «Братьев-Мусульман» Мухамеда Мурси египетскими военными 3 июля 2013 года затем продолжился массовым убийством его сторонников во время сидячих протестов в Каире и Гизе и волной контр-революции, которая стремилась стереть все следы событий 2011 года. Это наступление не было направлено на одних лишь «Братьев-Мусульман», но на всю коалицию сил, которые участвовали в восстании против режима Мубарака – левых и либеральных активистов, бастовавших рабочих, исламистов за пределами «Братьев-Мусульман», которые солидаризировались с требованиями революции: требованиями хлеба, свободы и социальной справедливости.

На региональном уровне основной опорой для контрреволюционной политики Абделя-Фаттах эль-Сиси послужили государства – основные финансовые игроки региона. Они постарались восстановить старые мубараковские порядки, а не сотрудничать с реформистскими исламистами вроде Братьев-Мусульман. Так разрыв в уровне развития государств региона сыграл на руку контрреволюции. Без уверенности в том, что он может положиться на массовые финансовые вливания со стороны Саудовской Аравии, ОАЭ и Катара – были бы у Сиси возможности творить свои преступления с таким размахом? Учтите, что ваххабистские правители Саудовской Аравии принимали решения исходя из сугубо рыночных соображений – им нужен был правитель, который с большей надежностью гарантирует отдачу от их инвестиций. Страдания «братьев по вере» волновали их меньше всего (70). В Сирии контр-революция развивалась по двум направлениям – «секулярный» авторитарный режим на деле развязывал сектантскую гражданскую войну ради собственного выживания, а потом постепенный рост ИГИЛ, которое затмило все остальные группировки, которые противостояли Асаду, и стало единолично контролировать охваченные восстанием области.

Поражение реформистских исламистских течений от возрожденных авторитарных режимов или их замещение другими силами всегда вело к переходу протестного движения на джихадистские рельсы. История египетского исламизма полна примеров такого маятникового движения. Саид Кутуб, чьи идеи о позволительности восстания против тирании вдохновляли поколения джихадистов, был добросовестно заблуждавшимся реформистом, чьи идеи послужили теоретическим обоснованием современного исламского терроризма. Будучи свидетелем утверждения власти Гамаля Адель Насера в Египте, он был убежден, что ни существющее государство, ни низовое народное движение не могут гарантировано построить то общество, к которому он стремился.

Катастрофическое поражение реформистского исламистского движения на региональном уровне пересеклось со специфической динамикой развития иракского общества. ИГИЛ получило благодатную аудиторию, и смогла соперничать с исторически сложившимся лидерством Аль-Каиды. Те, кто искал успешную и мощную организацию, которая кажется способной бросить вызов империализму и диктатуре, отдали свои симпатии ИГИЛ. В этом контексте популярность ИГИЛ также объясняется тем, что в условиях поражения реформистского движения ИГИЛ очень своевременно указало, кто во всем виноват, и создало надежные каналы для выплескивания народного гнева и разочарования. Козлами отпущения стали шииты, христиане, «нескромные женщины». Несколько другие процессы приводят под знамена ИГИЛ добровольцев из Европы: это реакция на усиливающийся расизм и исламофобию в контексте непрерывных империалистических интервенций  на Ближнем Востоке.

Это не значит, тем не менее, что организации вроде ИГИЛ будут возникать по всему региону, как грибы после дождя. Как подчеркнуто в названии данной статьи, специфическая динамика развития Ирака после 2003 года наложилась на поражение революции в Сирии  и породила зону открытого противостояния как уже традиционных региональных игроков, так и новых действующих лиц – как то же ИГИЛ. Регион Джазиры, который лежит между Ираком, Сирией, Турцией и Курдистаном превратился в арену постоянного противостояния. Эти условия не характерны для большей части региона, и, что более важно, большая часть региона имеет более богатый опыт борьбы, которая может быть альтернативой ИГИЛ.

Вот поэтому так важно подчеркивать значение событий 2011 года как разрыва с прошлым. Революционный кризис однажды стал искрой, которая взорвала накопившееся напряжение между социальными и политическими аспектами перехода государств к неолиберализму (если уж нам дозволено воспользоваться столь лапидарными и однобокими терминами для обозначения столь разностороннего и комплексного процесса), и нес в себе потенциал для разрушения всего этого перехода. Важно провести водораздел между идеями 2011 года о создании возможности отхода от либерализма в сторону государственно-капиталистических режимов, за которые выступали местные националисты и авторитарные левые сталинистского толка, и потенциалом тех событий, которые несли потенциал полного изменения общественного уклада. Разумеется, даже на самом пике революционной волны, когда все режимы региона были потрясены величайшими народными восстаниями, которые видела планета на протяжении последних десятилетий, до этого потенциального нового мира все еще был очень длинный путь. Но основная мысль тут – что это будущее, будущее без неолиберализма, все-таки было возможным. Более того – и это причина, по которой революции имели потенциал для смены траектории, по которой общество двигалось предыдущие десятилетия – именно воля миллионов обычных людей стала основным топливом революционного кризиса. Они, эти миллионы, маршировали на улицах, участвовали в забастовках, оккупировали свои рабочие места, организовывали народные комитеты, разрушали узилища режимов и брали в руки оружие, чтобы бороться за светлое будущее. Революции 2011 года не были «предопределены» изначально. Этот разрыв нет был просто «естественным последствием» тектонических сдвигов или положения звезд – он с самого начала был порожден сознательной борьбой.

И неслучайно то, что эта борьба с самого начала была глубоко антисектантской, по форме и по содержанию. Антисектантские знамена, лозунги и гимны царили над площадью Тахрир в Египте во время восстания против Мубарака, и были слоганами ранних стадий восстаний в Сирии и Бахрейне. Революционная волна также породила массовое движение против сектантства в Ливане – впервые за десятиления.  Это была не случайное явление, а выражение классового содержания революции – отражение реальных классовых интересов, объединяющих бедняков и рабочих всего региона против неолиберализма и империализма.

Примечания.

1: Самех Нагуиб, Фил Марфлит, Джон Роус и Алекс Каллиникос поделились очень ценными комментариями о черновике этой статьи. Особая благодарность также всем участникам образовательного форума SWP «Анализируя ИГИЛ», прошедшего 22 ноября 2014 года, ибо интенсивная и плодотворная дискуссия, имевшая место там, сильно повлияла на данную статью.

2: Chulov, 2014; Human Rights Watch, 2014a; Human Rights Watch, 2014b.

3: Cockburn, 2014, pp28-29.

4: Появление курдского протогосударственного образования в северных провинциях Ирака было вызвано ослаблением баасистского государства в 1990-х, но именно неспособность американского оккупационного правительства обеспечить полноценный контроль Багдада над регионом создала предпосылки для его консолидации.

5: См. части 1-2 Alexander and Bassiouny, 2014, для более подробной дискуссии по вопросу развития неолиберализма в Египте, и Achcar, 2013, и Hanieh, 2013, чтобы ознакомиться с региональными перспективами этого процесс.а

6: Naguib, 2011, p5.

7: Haddad, 2011.

8: Harman, 1994.

9: Более подробно – см. Alexander and Bassiouny, 2014, часть 2.

10: Лев Троцкий, анализируя экономику России в начале 20 века, доказывал, что неравномерность ее развития создала «взрывоопасную смесь» противоречивых социальных и политических отношений, которая, будучи воспламенена искрами протестов и забастовок, вызвала намного более глубокие революционные процессы, нежели предполагалось (Trotsky, 1992). В центре аргументации Троцкого лежали социальные и политические отношения между двумя различными типами производственных отношений: феодальными и капиталистическими. Когда мы используем тут эти термины, мы имеем в виду сочетание социальных и политических отношений различных стадий развития капитализма —Choonara, 2011.

11: Maunder, 2012.

12: По ссылке www.ruralpovertyportal.org/country/home/tags/syria можно ознакомиться более подробно с ситуацией касательно деревенской бедности в Сирии до революции.

13: Hanieh, 2013.

14: Cordesman and Khazai, 2014, p227.

15: Burleigh, 2014; Conant, 2014.

16: Crooke, 2014. См. Al-Rasheed, 2010, pp13-68 для обзора роли, которую играл ваххабизм в процессе образования государств Аравии.

17: Harman, 1986, p11.

18: Batatu, 2004; Zangana and Ramadani, 2006, p60.

19: Harman, 1994; Naguib, 2006.

20: См. статьи Philip Marfleet и Bassem Chit  в этом журнале для более подробной информации о современном состоянии Хамаса и Хизбаллы, и Assaf, 2013,  Harman, 2006 для более детального обзора сложившихся условий.

21: Callinicos, 2014a; Callinicos, 2014b, p19; Callinicos, 2009.

22: Zangana and Ramadani, 2006.

23: Alexander, 2003, и Batatu, 2004.

24: Alexander and Assaf, 2005a.

25: International Crisis Group, 2013, p4.

26: Alexander and Assaf, 2005a, и Zangana and Ramadani, 2006.

27: Dodge, 2014, p17.

28: См. Dodge, 2010; Herring and Rangwala, 2006, pp222-236, для более подробной информации.

29: См. Herring and Rangwala, 2006, pp236-241 для более подробной информации о роли американских транснациональных корпорациях в «перестройке» Ирака и Dodge, 2014 для обзора ее последствий.

30: К сожалению, формат статьи не позволяет детально рассмотреть курдский вопрос в Ираке. Для ознакомления с исторической перспективой курдского вопроса см. McDowall, 2003, для ознакомления с ролью курдских партий после 2003 года см. Herring and Rangwala, 2006.

31: Alexander and Assaf, 2005a, p27.

32: Alexander and Assaf, 2005a.

33: Alexander and Assaf, 2005b.

34: Alexander and Assaf, 2005a.

35: Buncombe and Cockburn, 2006.

36: Damluji, 2010, pp75-76.

37: Montgomery and McWilliams, 2009

38: Al-Jabouri and Jensen, 2011.

39: International Crisis Group, 2014.

40: International Crisis Group, 2014, p9.

41: International Crisis Group, 2014.

42: Montgomery and McWilliams, 2009, p43.

43: Dermer, 2014.

44: Petraeus, 2013.

45: Sullivan, 2013.

46: Dodge, 2014; Sullivan, 2013.

47: International Crisis Group, 2013, and Assaf, 2013a.

48: Cockburn, 2014.

49: Chulov, Hawramy and Ackerman, 2014.

50: Lewis, 2013.

51: Pla, 2014, p27.

52: Lewis, 2013, p7.

53: Lewis, 2013, p9.

54: Atassi, 2013.

55: Human Rights Watch, 2013.

56: International Crisis Group, 2013, pi; Lewis, 2013, p21.

57: Lewis, 2013, p19.

58: Abbas, 2014.

59: International Crisis Group, 2014, p6.

60: Al-Jazeera Arabic, 2014.

61: International Crisis Group, 2014; Al-Hayat, 2014.

62: Holliday, 2013.

63: Lewis, 2013, p17.

64: Pla, 2014, p35 и pp27-28.

65: BBC News Online, 2014.

66: Beauchamp, 2014.

67: Chulov and Lewis, 2014.

68: Mahmood, 2014.

69: Термин «реформистские» используется тут для обозначения места этих организаций в широком спектре исламистских течений, чьи тактики были радикально отличны друг от друга: от партизанской войны против режима до удаления от мира с целью создания консервативной утопии. Мы не имели в виду, что эти исламистские организации можно приравнять к социал-демократам. См. Alexander and Bassiouny, 2014, chapter 1.

70: См. мой обзор последних книг Гилберта Акхара и Адама Хании (Alexander, 2014)

Список литературы.

Abbas, Mushreq, 2014, “Can Islamic State Keep Control of Mosul?”Al-Monitor (November 14), www.al-monitor.com/pulse/originals/2014/11/iraq-mosul-islamic-state-occupy-lose.html

Achcar, Gilbert, 2013, The People Want: A Radical Exploration of the Arab Uprising (Saqi).

Alexander, Anne, 2003, “Daring for Victory: Iraq in Revolution 1946-1959”, International Socialism 99 (summer), http://pubs.socialistreviewindex.org.uk/isj99/alexander.htm

Alexander, Anne, 2014, “Capital and Resistance in the Middle East”, International Socialism 143 (summer), www.isj.org.uk/?id=986

Alexander, Anne, and Simon Assaf, 2005a, “Iraq: The Rise of the Resistance”, International Socialism 105 (winter), www.isj.org.uk/?id=52

Alexander, Anne, and Simon Assaf, 2005b, “The Elections and the Resistance in Iraq”, International Socialism 106 (spring), www.isj.org.uk/?id=89

Alexander, Anne, and Mostafa Bassiouny, 2014, Bread, Freedom, Social Justice: Workers and the Egyptian Revolution (Zed Books).

Al-Hayat, 2014, “Al-Fallujah Bi-Wadar Naza’a Bayn Musalahi Al-Asha’ir Wa Da’ash”. Al-Hayat (3 May, in Arabic), http://alhayat.com/Articles/2110546/

Al-Jabouri, Najim, and Sterling Jensen, 2011, “The Iraqi and AQI Roles in the Sunni Awakening”, Prism, volume 2, number 1, http://cco.dodlive.mil/files/2014/02/Prism_3-18_Al-Jabouri_Jensen.pdf

Al-Jazeera Arabic, 2014, “Sitara ‘Al-Majlis Al-Askari Li-Thuwar Al-Asha’ir’ Fi Al-Falluja”, www.youtube.com/watch?v=CtpqPkMdcJ4&feature=youtube_gdata_player

Al-Rasheed, Madawi, 2010, A History of Saudi Arabia, 2nd edition (Cambridge University Press).

Assaf, Simon, 2013a, “Once again, Fallujah”, Socialist Review (February), http://socialistreview.org.uk/377/once-again-fallujah

Assaf, Simon, 2013b, “Hezbollah’s Sectarian Turn”, Socialist Review (July/August), http://socialistreview.org.uk/382/hezbollahs-sectarian-turn

Atassi, Basma, 2013, “Qaeda Chief Annuls Syrian-Iraqi Jihad Merger”, Al-Jazeera Online

(9 June), www.aljazeera.com/news/middleeast/2013/06/2013699425657882.html

Batatu, Hanna, 2004, The Old Social Classes and the Revolutionary Movements of Iraq: A Study of Iraq’s Old Landed and Commercial Classes and of Its Communists, Ba’thists, and Free Officers (Saqi).

BBC News Online, 2014, “Islamic State: Diary of Life in Mosul” (28 November), www.bbc.co.uk/news/world-middle-east-29600573

Beauchamp, Zack, 2014, “’Water Is Available Two Hours a Day Only’: What an ISIS-Run City Looks like”, Vox (21 October), www.vox.com/2014/10/21/7027487/mosul-isis-iraq

Buncombe, Andrew, and Patrick Cockburn, 2006, “Iraq’s Death Squads: On the Brink of Civil War”, Independent (26 February), www.independent.co.uk/news/world/middle-east/iraqs-death-squads-on-the-brink-of-civil-war-467784.html

Burleigh, Michael, 2014, “The Ancient Muslim Hatreds Tearing Apart the Middle East”, Daily Mail (13 June), http://tinyurl.com/kjqn6jy

Callinicos, Alex, 2009, Imperialism and Global Political Economy (Polity Press).

Callinicos, Alex, 2014a, “Nemesis in Iraq”, International Socialism 143 (summer), www.isj.org.uk/?id=981

Callinicos, Alex, 2014b, “The Multiple Crises of Imperialism”, International Socialism 144 (autumn), www.isj.org.uk/?id=1002

Choonara, Joseph, 2011, “The Relevance of Permanent Revolution: A Reply to Neil Davidson”, International Socialism 131 (summer), www.isj.org.uk/?id=745

Chulov, Martin, 2014, “ISIS Kills Hundreds of Iraqi Sunnis from Albu Nimr Tribe in Anbar Province”, Guardian (30 October), www.theguardian.com/world/2014/oct/30/mass-graves-hundreds-iraqi-sunnis-killed-isis-albu-nimr

Chulov, Martin, Fazel Hawramy, and Spencer Ackerman, 2014, “Iraq Army Capitulates to Isis Militants in Four Cities”, Guardian (12 June), www.theguardian.com/world/2014/jun/11/mosul-isis-gunmen-middle-east-states

Chulov, Martin, and Paul Lewis, 2014, “Isis Jihadis Using Captured Arms and Troop Carriers from US and Saudis”, Guardian (8 September), www.theguardian.com/world/2014/sep/08/isis-jihadis-using-arms-troop-carriers-supplied-by-us-saudi-arabia

Cockburn, Patrick, 2014, The Jihadis Return: ISIS and the New Sunni Uprising (OR Books).

Conant, Eve, 2014, “Iraq Crisis: “Ancient Hatreds Turning Into Modern Realities”, National Geographic (18 June), http://news.nationalgeographic.com/news/2014/06/140618-iraq-shiite-sunni-isis-militants-maliki-borders/

Cordesman, Anthony, and Sam Khazai, 2014, Iraq in Crisis (Center for Strategic and International Studies), http://csis.org/publication/iraq-crisis-1

Crooke, Alistair, 2014, “Middle East Time Bomb: The Real Aim of ISIS Is to Replace the Saud Family as the New Emirs of Arabia”, Huffington Post (2 September), www.huffingtonpost.com/alastair-crooke/isis-aim-saudi-arabia_b_5748744.html

Damluji, Mona, 2010, “’Securing Democracy in Iraq’: Sectarian Politics and Segregation in Baghdad, 2003-2007”, Traditional Dwellings and Settlements Review, volume 21, number 2.

Dermer, Philip “PJ”, 2014, “The ‘Sons of Iraq,’ Abandoned by Their American Allies”, Wall Street Journal (1 July), http://online.wsj.com/articles/philip-dermer-the-sons-of-iraq-abandoned-by-their-american-allies-1404253303

Dodge, Toby, 2010, “The Ideological Roots of Failure: The Application of Kinetic Neo-Liberalism to Iraq”, International Affairs, volume 86, issue 6.

Dodge, Toby, 2014, “Can Iraq Be Saved?”, Survival: Global Politics and Strategy (October/November).

Haddad, Bassam, 2011, Business Networks in Syria: The Political Economy of Authoritarian Resilience (Stanford University Press).

Hanieh, Adam, 2013, Lineages of Revolt: Issues of Contemporary Capitalism in the Middle East (Haymarket).

Harman, Chris, 1986, “Base and Superstructure”, International Socialism 32 (summer)

www.marxists.org/archive/harman/1986/xx/base-super.html

Harman, Chris, 1994, “The Prophet and the Proletariat”, International Socialism 64 (autumn), www.marxists.org/archive/harman/1994/xx/islam.htm

Harman, Chris, 2006, “Hizbollah and the War Israel Lost”, International Socialism 112 (autumn), www.isj.org.uk/?id=243

Herring, Eric, and Glen Rangwala, 2006, Iraq in Fragments: The Occupation and Its Legacy (Hurst).

Holliday, Joseph, 2013, “The Opposition Takeover in Al-Raqqa”, Institute for the Study of War: Backgrounders (15 March), www.understandingwar.org/backgrounder/opposition-takeover-al-raqqa

Human Rights Watch, 2013, “Iraq: Investigate Deadly Raid on Protest” (24 April), www.hrw.org/news/2013/04/24/iraq-investigate-deadly-raid-protest

Human Rights Watch, 2014a, “Iraq: ISIS Abducting, Killing, Expelling Minorities” (19 July), www.hrw.org/news/2014/07/19/iraq-isis-abducting-killing-expelling-minorities

Human Rights Watch, 2014b, “Iraq: ISIS Executed Hundreds of Prison Inmates” (30 October), www.hrw.org/news/2014/10/30/iraq-isis-executed-hundreds-prison-inmates

International Crisis Group, 2013, “Make or Break: Iraq’s Sunnis and the State”, Middle East Report, number 144 (14 August), www.crisisgroup.org/en/regions/middle-east-north-africa/iraq-iran-gulf/iraq/144-make-or-break-iraq-s-sunnis-and-the-state.aspx

International Crisis Group, 2014, “Iraq: Falluja’s Faustian Bargain”, Middle East Report, number 150 (28 April), www.crisisgroup.org/en/regions/middle-east-north-africa/iraq-iran-gulf/iraq/150-iraq-falluja-s-faustian-bargain.aspx

Lewis, Jessica, 2013, “Al-Qaeda in Iraq Resurgent”, Middle East Security Report, number 14, Institute for the Study of War (September), www.understandingwar.org/report/al-qaeda-iraq-resurgent

Mahmood, Mona, 2014, “US Air Strikes in Syria Driving Anti-Assad Groups to Support Isis”, Guardian (23 November), www.theguardian.com/world/2014/nov/23/us-air-strikes-syra-driving-anti-assad-groups-support-isis

Maunder, Jonathan, 2012, “The Syrian Crucible”, International Socialism 135 (summer), www.isj.org.uk/?id=824

McDowall, David, 2003, A Modern History of the Kurds: 3rd edition (I B Tauris).

Montgomery, Colonel Gary, and Chief Warrant Officer Timothy McWilliams (eds), 2009, Al-Anbar Awakening Volume II: Iraqi Perspectives (Marine Corps University Press), www.hqmc.marines.mil/Portals/61/Docs/Al-AnbarAwakeningVolII%5B1%5D.pdf

Naguib, Sameh, 2006, AlIkhwan alMuslimun: Ru’iya ishtarakiyya [The Muslim Brotherhood: A Socialist View] (Cairo, Centre for Socialist Studies).

Naguib, Sameh, 2011, The Egyptian Revolution (Bookmarks).

Petraeus, David H, 2013, “How we Won in Iraq”, Foreign Policy (29 October), www.foreignpolicy.com/articles/2013/10/29/david_petraeus_how_we_won_the_surge_in_iraq

Pla, Gabriel Garroum, 2014, “Rebel Governance amid Civil War: A Black Flag in Raqqa” (Unpublished dissertation, MSc Politics, SOAS).

Sullivan, Marisa, 2013, “Maliki’s Authoritarian Regime” Middle East Security Report, number 14, Institute for the Study of War (April), www.understandingwar.org/report/malikis-authoritarian-regime

Trotsky, Leon, 1992 [1930], History of the Russian Revolution (Pathfinder).

Zangana, Haifa, and Sami Ramadani, 2006, “Resistance and Sectarianism in Iraq: Interviews with Haifa Zangana and Sami Ramadani”, International Socialism 109 (winter), www.isj.org.uk/?id=159

Энн Александер

Перевод – Тарас Горобец

Источник





Loading...



Залишити коментар