Князь из Полтавы и Крымская война

0

171 копия

Крымская война закончилась для Российской империи поражением. Князь Иван Паскевич, под командованием которого эта война началась, стал и одним из тех, кто первым подвел ее неутешительные итоги. Сделал он это в своем предсмертном письме…   

Кардиган в Балаклаве

В очередном крупном сражении этой войны – под Балаклавой, основную роль сыграла «украинская» 12-я пехотная дивизия, которой командовал один из самых лучших генералов того времени Павел Липранди. На должность начальника 12-й дивизии Липранди был назначен самим князем Паскевичем,  вместе с ним этот потомок испанских эмигрантов совершил поход в Венгрию. В Крым 12-я дивизия прибыла форсированным маршем из Молдавии, где уже принимала участие в боевых действиях. Так, одесские егеря в декабре 1853 года отличились в бою с турками под Четати, где понесли очень серьезные потери. Тяжело ранен и контужен под Четати был и тогдашний командир Одесского полка генерал-майор Жигмонт.

Балаклава являлась важнейшим пунктом для высадившихся союзников – именно через нее осуществлялось единственно возможное снабжение союзников морем. По замыслу Липранди, наступление на Балаклаву  велось тремя колоннами – левой начальствовал командир Днепровского полка генерал-майор Николай Гриббе, правой – полковник Александр Скюдери, командир Одесского егерского полка. Кавалерия  состояла из гусарской бригады уже знакомого нам Ивана Халецкого и Сводного уланского полка подполковника Еропкина. В полк Еропкина были сведены уланы из резервных и запасных эскадронов разных  частей, в том числе – Волынского, Ольвиопольского, Бугского и Одесского уланских полков.

Первым к передовым редутам, занятым турками, подошли егеря-украинцы и пехотинцы Азовского полка. Азовцы со своим полковым командиром  Вильгельмом Криденером во главе действовали решительно: «Ни значительная крутизна холма, ни меткий батальный огонь стрелков, находившихся в укреплении, ни на минуту не остановили храбрых азовцев. При всякой убыли смыкая ряды, они, в стройном порядке, подошли к подошве горы. Раздался протяжный крик «Ура!», и вся покатость высоты покрылась густою толпой атакующих. В одно мгновение азовцы, как шмели, облепили укрепление: кто обежал с тыла, кто просто пролез в амбразуры, и пошла штыковая работа…» – так, в несколько бравурном духе, описывал очевидец эту атаку. 170 турок было убито, и над основным передовым редутом Канробера подняли знамя Азовского полка.

Оставшиеся три турецких редута атаковали егеря Украинского полка полковника П.Н. Дудинцева-Лишина и Одесского полка Скюдери. Но увидев падение своего главного редута Канробера, турецкие солдаты обратились в паническое бегство. Заняв пехотой и егерями передовые укрепления, Липранди двинул в бой гусарскую бригаду и уральских казаков.

В первой линии шел князя Николая Максимилиановича (Киевский) гусарский полк. Впрочем, яркие ментики не развевались на ветру – солдаты-кавалеристы были одеты в серые походные шинели. Полк шел на рысях четырьмя колоннами, по два эскадрона в каждой.  Киевские гусары налетели на лагерь шотландцев-горцев (93-й полк «Хайлендер») как раз перед тем, когда те собирались завтракать. Что ж, заведенный ритуал для  джентельменов – священен, и никакая война не может ему помешать… С ходу опрокинув накрытые столы и коновязи, гусары помчались дальше (впрочем, С. Ченнык относит воспоминания о «сервированных столах» едва ли не к разряду гусарских баек).   Но дальше было уже не до сказок – легкую бригаду встретила бригада британской тяжелой кавалерии. Гусарская бригада  не смогла перестоится к бою, ее две линии  сбились в кучу, а английские драгуны атаковали ее с флангов. Две конные массы сшиблись со страшной силой, многие всадники вместе с лошадьми рухнули на землю. Началась жестокая рубка. Киевские гусары сцепились с  драгунами 1-го Королевского полка в алых мундирах. Генерал Халецкий получил две рубленные раны и потерял свою дорогую саблю. Новый удар драгунского палаша отвел от своего командира  ординарец Карп Пилипенко, причем сделал это поднятой с земли генеральской саблей. В свое время, на смотре в Чугуеве, бравый унтер-офицер Пивенко был отмечен самим Николаем, но отказался от царского предложения  перейти в его гвардию.

Гусары рубились отчаянно, но слишком просто – в основном, норовили нанести удар сверху по голове. В российской армейской кавалерии солдат совсем не обучали фехтованию на саблях.  Но многих киевских гусар от разящих ударов английских клинков спасло серое сукно солдатских шинелей. Казенные фабрики делали эту ткань толстой и грубой, зато она оказалась прочной – не всякая сабля или палаш, даже из шеффилдской стали, смогли ее прорубить. Но тяжелая бригада англичан все же опрокинула гусар…

Однако эта локальная  победа оказалась пирровой. Лорд Кардиган, командир другой  бригады английской кавалерии – Легкой, ревниво воспринял успехи своих «тяжелых» коллег. Но вскоре ему тоже предоставили возможность  «снискать славу» – по цепочке искаженных приказов и странных ошибок Легкая бригада была брошена в самоубийственную атаку.   Воспользовавшись этим, артиллерия и одесские егеря буквально расстреляли два отборных кавалерийских полка британцев в балаклавской теснине, ставшей для многих «Долиной смерти». Гусарская бригада и уланы Еропкина довершили разгром легкой кавалерии Британии. В атаке на «легких» участвовали три уланских эскадрона Сводного полка – Одесского, Литовского и Волынского полков. Сам же командир улан подполковник Еропкин, если верить очевидцам, не успел выхватить саблю и расправлялся с британцами ударами своих пудовых кулаков.

 В целом же победа «украинской» 12-й дивизии Липранди под Балаклавой стала неплохим реваншем за Альму. Однако князь Меньшиков так и не отдал приказ занять Балаклаву, и все смерти и жертвы на поле боя оказались напрасны…

Некоторые же моменты того боя, в исполнении официальных реляций, в чем то напоминают истории бравого солдата Швейка… Так, егерю 5-й роты Одесского полка Дементию Комиссарову оторвало на руке два пальца. «Долго не бросал он своего штуцера, старался еще зарядить штуцер, но льющаяся кровь мочила и патрон, и верное его оружие. Не стало терпения Дементию Комиссарову, и он обратился к офицеру: «Позвольте мне сбегать завязать руку, и не угодно ли пострелять пока из моего штуцера, знатно попадает! А я сейчас же ворочусь». Одесского егеря перевязали, и он действительно вскоре вернулся в строй. Рядовой Днепровского полка Шульга, раненный пулей в бок, вообще сам себя перевязал и продолжал бой.  Но в принципе об индивидуальных перевязочных средствах в то время понятия не имели. Кстати говоря, и одиночной стрельбе в цель в царской армии обучали только егерей. Пехоту учили только залповой стрельбе – для чего экономная казна отводила даже несколько патронов в год.

 Еще от тех времен остались шапки-маски «балаклавы», которые стали делать британцы из вязаных чулков в необычайно холодную зиму 1854-1855 годов под Севастополем и Балаклавой. И ныне столь полюбившиеся в спецподразделениях и у их уличных визави. И вязанный жакет «кардиган», названный по имени того самого  командира «легких» лорда Кардигана. 7-й граф Кардиган потерял половину своей бригады в безумной кавалерийской атаке. Но по легенде, замерзая во время осады, изобрел особый свитер под форменный мундир.

Предсмертная правда старого фельдмаршала

Но повторить успех под Балаклавой армии русского царя уже не было суждено. Через 10 дней Меньшиков бросил свои войска в наступление под Инкерманом – и вынужден был отступить. Огонь английских винтовок и артиллерии нанес наступавшим огромные потери. Затем последовали кровопролитное сражение на Черной речке,  два штурма и – падение  Севастополя…

Все это время князь Паскевич, с действий которого на Дунае начиналась эта кампания, находился вдали от войск. Однако после того, как  последний командующий Крымской армией князь Михаил Горчаков уже сдал Севастополь, он прислал своему старому командиру   подробный отчет о боевых действиях. В ответ князь Варшавский составил письмо, которое из-за его  смерти так и не было отправлено.

Это последнее письмо князя Паскевича было  обнаружено автором в одном из архивов. «Буду с вами откровенен, как и всегда, буду говорить вам по убеждению. Вот уже другой месяц, как я серьезно болен, желудок ничего не принимает и поэтому слаб до крайности», – писал Паскевич «любезному князю» Михаилу Дмитриевичу. «Поговорим сначала о вашем завидном положении в марте 1855 года, вы были сильнее неприятеля 20 или 25 тысячами. Отчего вы тогда не начали наступательных действий, которые  при превосходстве ваших сил могли бы иметь счастливые и славные последствия?

Вы ничего не предприняли… дали им оправиться после убийственной зимы, уничтожившей более половины английской армии…»

Как явствует из текста этого письма, в прошлой переписке князь Горчаков оправдывал свое нерешительное поведении в Крыму теми же причинами, что и Паскевич – на Дунае… А именно – боязнью того, что военные успехи российской армии вызовут вмешательство Австрии и Пруссии. Только в отличие от князя Варшавского Горчаков считал, что именно оборона Севастополя, хоть и пассивная, но твердая, удержала эти два крупнейших германских государства от вторжения. Паскевич отдает дань уважения простым солдатам, но пишет Горчакову: «…и однако же никак не могу согласиться, что бы защитники Севастополя могли помешать 200 тысячам австрийцев вторгнуться в Польшу. Нет, Ваше Сиятельство, не геройская оборона Севастополя остановила австрийцев, а благородная твердость Короля Прусского, великодушно забывшего все наши непростительные насмешки, даже дерзости, которые мы столько безрассудно ему делали в 1848 году и в последующих годах, еще помогли наши крепости в Польше».

Далее Паскевич продолжает критиковать Горчакова: «От марта до славно отбитого штурма вы потеряли передовые укрепления, уступили Байдарскую долину, воду и траву… Нужно было маневрировать вдоль Черной, что бы держать противника в затруднительном положении, вы же 4 августа пошли, так сказать, напролом (по-русски на авось) атаковать позицию, которая, как вы сами говорили, сильнее Севастопольских укреплений».

По мнению Паскевича, предпринятое в августе 1855 года сражение на Черной речке было бесцельным и «лишило возможности что либо делать в дальнейшем». Оправдываясь, Михаил Горчаков утверждал, что наступление было предпринято «в видах Государя Императора», и еще было необходимо для удолетворения общественного мнения, как Бородино – перед сдачей Москвы.

Паскевич же до конца продолжает оправдывать царя Николая, при котором он столько лет был в фаворе: «Нельзя обвинять Государя Императора, находившегося в 1300 верстах, он послал в Крым всю армию, кроме Гвардии и 1-го корпуса, ни он, ни россияне не виноваты, что армию поведут, так сказать, на убой. Не поверю, что Государь император дал приказ наступать, зная по вашим донесениям, что укрепления на Федюхиных горах сильнее Севастополя…» Но в этом случае генерал-фельдмаршал считал, что князь Горчаков не должен был подчиниться императору. «И тогда бы на вашей душе не лежала кровь 10 тысяч жертв, погибших под Черной. За правду не лишились бы милости Николая, но и возвысили бы себя в глазах Александра II, до которого доступны слова истины».

Кроме павших на Черной речке, Паскевич ставит в вину «любезному князю» и невероятно высокие потери в 3-м гренадерском корпусе. Только понесли их гренадеры их отнюдь не в боях – вместо того, что бы ударить на Черной речке всеми силами, Горчаков держал 3-й корпус в Перекопе, где болезни унесли жизни 20 тысяч(!) солдат.  Далее Паскевич сокрушается о том, что именно он помог возвышению Горчакова. Ведь участь этого его подчиненного была полностью в руках князя Варшавского после того, как царь стался недоволен  действиями Горчакова на Дунае. Именно Паскевич уговорил царя оставить князя Горчакова в армии. Надо сказать, что солдаты любили Михаила Дмитриевича и называли его «добрым князем». Горчаков по-своему заботился о «нижних чинах», был лично храбр, но суетлив, рассеян, нерешителен. Последним качеством он может быть во многом обязан самому Паскевичу, который напрочь подавлял в своих подчиненных всякую инициативность и самостоятельность. Да и не готовая к современной войне армия, с рутинерами-генералами во главе, гладкоствольными ружьями в руках и отличной парадной выправкой, но явно недостаточной боевой подготовкой – все это «заслуги» прежде всего царя Николая и его «отца-командира», князя Паскевича.

В своем последнем письме князь Иван Федорович будто заклинает – согласитесь на все требования западных держав, отступите, поскольку в противном случае на Россию могут обрушиться еще большие несчастия.

О себе же  сын полтавского помещика Иван Паскевич пишет Горчакову следующее: «История и потомство отдадут вам справедливость, и чувства сии неоценимы, когда наступит тяжкая минута расставания с жизнью.

Говорю вам по опыту, ибо вижу мое бедственное положение.

Хоть Провидению  угодно было послать мне конец мучительный, но я встречаю смерть без страха и ропота, в уверенности, что соотечественники мои отдадут мне справедливость, когда убедятся, что в предвидении всех несчастий, обрушившихся ныне на Россию и которые можно было предупредить – я умел, как увидели ныне, говорить правду покойному Государю, за что заплатил моею жизнью…» В этом месте на полях предсмертного письма, скопированного и хранившегося в личном архиве действительного тайного советника Федора Устрялова, стоит жирная пометка красным карандашом.  Эта загадочная фраза умирающего князя и сегодня пока не поддается расшифровке. Может быть, это только фигура красноречия? Или причиной смерти одного из самых влиятельных в империи деятелей стала не только  контузия на Дунае и переживания от проигранной кампании? Но и определенные действия «партии войны» или реформ при царском дворе?

  Юрий Глушаков, для «Страйка»

 




Loading...



Залишити коментар