Левые консерваторы и революционные реакционеры

0

Кризис левой идеологии и политики (Часть 2)

В XXI веке политический истеблишмент, обычно позиционировавший себя как правых, несколько неожиданно перестал называться прагматиками без идеологии и к досаде старых и новых левых стал массово записываться в новаторы и реформаторы. Мировой финансовый кризис, который правильнее назвать цивилизационным кризисом, заметно ускорил этот процесс.

Досада левых имеет серьезное основание – инициатива в требовании перемен перешла от них к оппонентам. Более ста лет было принято считать, что те, кто требуют перемен – это левые и реформаторы, а те, кого почти всё в этой жизни устраивает – закостенелые консерваторы и мрачные реакционеры. Впрочем, закостенелых и мрачных тоже не все устраивало. Больше всего то, что всевозможные реформаторы от либералов до анархистов свободно призывают в газетах к смене власти и законов, а полиция не тащит их в тюрьму. Поэтому не случайно, что требования свободы слова и собраний, а также отмены цензуры, еще в начале ХХ века были очень радикальными требованиями, приводившими в ужас почтенных чиновников и обывателей, привыкших перемывать косточки власти на кухне.

Чиновники и обыватели в той же России, демонстрирую полную лояльность к власти,  одновременно были куда более кровожадными, чем самые страстные революционеры, но предпочитали давить царей шарфиками в спальне, а не рубить им головы на площадях. Политическая история России XVIII в. – это история сплошных дворцовых переворотов, но без прокламаций и листовок, а если вспомнить, что Иван Грозный и Петр I убили своих сыновей, то станет очевидно, – политическая жизнь в стране бурлила. Но бурлила под ковром, чем сильно раздражала иностранцев, так как особенно им сложно было понять, кто и с кем здесь воюет. Традиция такого бурления сохранилась и в СССР, что осложняло работу иностранных разведок, а потому они через политиков требовали гласности и демократии от КПСС, чтобы достоверно разобраться в происходящем.

Такая политическая борьба была всегда и во всех государствах, но она была уделом избранных, а большинство лишь от случая к случаю привлекалось к участию в ней в качестве статистов и пушечного мяса. Чтобы не таскать из огня каштаны для других значительная часть населения старалась держаться подальше от политики, так как в большинстве случаев это не сулило ничего хорошего. Реформаторы в XIX веке качнули  данную ситуацию и потребовали от монархов и церкви передать право принятия законов парламентам, а также допустить большинство к участию в политике и законотворчеству через парламентские и местные выборы.

Первых реформаторов называли либералами, и они были отчаянными радикалами, хотя сегодня многие из их требований представляются третьестепенными. Расширение спектра требований и сжатие сроков их реализации привело к росту радикальных настроений, в том числе и среди либералов, как показывает история молодого либерала Карла Маркса. В результате во второй половине ХІХ века в Европе реформаторы распределились по шкале в зависимости от радикализма своих требований и скорости их воплощения. Нулевой точкой отсчета стали либералы, так как они требовали осуществлять реформы неспешно и поочередно, а самое крайнее место на шкале заняли анархисты, требовавшие всего и сейчас. Каждая из групп реформаторов относительно быстро сформировала и свою идеологию в форме философских и социально-политических концепций, пояснявших, почему необходимы те или иные перемены, как их достичь и приблизительно в какие сроки.

В этой ситуации те, кто ничего не хотел менять оказались в крайне затруднительном положении. Они хотели стабильности и спокойного наслаждения жизнью, а к ним все время приставали реформаторы, требуя немедленных перемен. Когда большое число людей постоянно и настойчиво требует переставить мебель в помещении, даже старый ретроград завхоз не может вечно сопротивляться этому требованию перемен. Особенно, если за это упрямство его грозят отправить на гильотину. По аналогичной причине консерваторы тоже не могли вечно отказывать реформаторам в требованиях перемен во имя социального прогресса, и обреченно капитулировали под их напором, медленно или быстро, в зависимости от соотношения моральных и военных сил.

Консерваторы просто психологически были обречены на поражение, так как ничего не предлагали, а человека по своей психологии стремится к переменам и неуютно чувствует себя в рутине, даже если это сытый брежневский «застой». Консерваторы ничего не могли предложить, а потому находились в глухой обороне и отступлении. Они неизбежно теряли моральный ресурс и социальную территорию, а потому по логике военной стратегии были обречены уступать натиску реформаторов, находившихся в перманентном наступлении. В связи с этим для консерваторов были очень актуальны два вопроса, как долго продлится наступление, – на предмет нельзя ли измотать силы противника, и второй, – какова цена уступок, если уж противника нельзя вымотать.

Наибольшие оптимисты среди консерваторов склонны были полагать, что противник ничтожен и его легко разгромить. Нужна только воля и твердость. Этих и стали называть реакционерами, так как их политическая жизнь свелась к тому, чтобы оперативно реагировать на каждую новую вылазку реформаторов, и по возможности максимально жестко. Что называется дать так, чтобы больше неповадно было. Но социальная борьба такова, что если противника нельзя полностью уничтожить как класс, то такая стратегия обречена на поражение, пусть и может иметь временный успех. Пиночет и Чан Кайши убивали коммунистов и других левых сотнями тысяч, но в конечном итоге потерпели поражение. Индонезийский генерал Сухарто в 1965 г. устроил столь огромную резню коммунистов и сочувствующих им, число которых доходило до 20% населения, что даже ЦРУ назвала ее «самым ужасным убийством ХХ века». Сухарто запретил Компартию, но в 1998 г. был вынужден уйти с поста президента после массовых антиправительственных демонстраций. Демонстранты не называли себя коммунистами, но Сухарто от этого было не легче. В 2008 г. он умер, успев увидеть амнистию, пусть и частичную, коммунистов в Индонезии.

Большинство консерваторов в Европе не стали уподобляться Сухарто и Пиночету, или требовать возврата «закона Божьего» в школы, а избрали более результативную стратегию – участие в реформах. Консерваторы стали тоже требовать реформ и перемен, вносить правки в проекты реформаторов, и выдвигать контрпроекты. Тем самым грань между ними и реформаторами настолько расплылась, что стало сложно определить, кто такие консерваторы и в чем суть их идеологии. Кроме Консервативной партии Великобритании, так себя мало кто в Европе называет. Для Британии это название – дань 300-летней традиции, но и ее Консервативная партия проводит реформы по ликвидации социального государства, которые ошибочно называют неолиберальными, и которые также внедряют и либералы, и социал-демократы с социалистами, и коммунисты Молдовы. Европейская Народная партия, самое крупное объединение в Европарламенте, тоже позиционирует себя как консерваторов, но именно она генератор идущих в Евросоюзе реформ, которые и копирует Восточная Европа.

Реформы от Народной партии и других условных консерваторов сыплются как из рога изобилия. Сейчас традиционные консерваторы – это новые реформаторы, требующие основательной переделки социальной организации, морали и быта в Евросоюзе, а заодно и во всем мире. Поэтому в положении консерваторов теперь оказались левые, как «старые», так и отчасти «новые», пытающиеся защитить от этих реформ то социальное государство, которое сформировалось в Европе после войны, но в ее Восточной части именовавшееся социализмом, а в Западной – государством всеобщего благосостояния.

Теперь левые оказались в той ситуации, в какой были правые не только в XIX веке, но и еще совсем недавно, – всего лишь 30 лет назад. Теперь правые пристают с реформами «старого порядка» левых и выдают себя за революционеров, что особенно было наглядно в конце 1980-ых и начале 1990-ых в социалистических странах, где пресса именовала коммунистов консерваторами и звала свергнуть их тоталитарную власть посредством «бархатных революций». Левые тогда не смогли ответить ничем, кроме как навешивания ярлыков контрреволюционеров и агентов ЦРУ на людей, далеких от того и другого, а затем назвали все происходящее неолиберальными реформами, и поступили как в свое время сделали первые консерваторы – включились в процесс реформ.

В результате не только восточноевропейские коммунисты и экс-коммунисты, но и западные социал-демократы проводят реформы, навязываемые экс-консерваторами. За них вынуждено де-факто голосует и Компартия Греции, лишь выторговывая частные уступки. Так осенью 2011 г. она выговорила у правивших социалистов более долгую выплату пособия при увольнении работников бюджетной сферы, чем очень гордилось, но когда анархисты и другие протестующие пытались захватить парламент, чтобы совсем отменить политику «затягивания поясов», то коммунисты с дубинками пополнили ряды защищавшей его полиции. Такую печальную картину морального краха старых левых  Греции сложно было вообразить, но это произошло.

Среди левых хватает желающих устроить кровавую баню «буржуям», подобную резне, учиненной Сухарто, но под другим флагом. У лево-консерваторов тоже есть свои претенденты в «реакционные генералы», но в основном среди сталинистов и маоистов. Однако основная часть лево-консерваторов следует проверенной стратегии участия в реформах старых право-консерваторов, как более продуктивной, надеясь, что их час скоро пробьет, когда большинство людей совсем «озвереет» от результатов «неолиберальных» реформ. Массовые наполовину стихийные протесты в Европе с 2010 г. и арабская весна подкрепляют этот расчет лево-консерваторов, и уже нередки высказывания о начале ренессанса марксизма. Дескать, остается лишь еще немного подождать, и возмущенное общество массово потребует от левых на выборах или на площадях взять власть в свои руки и вернуть социальное государство с обществом всеобщего благополучия.

Расчет на такое развитие событий не лишен определенных оснований. Некоторые предпосылки для такого сценария вроде бы даже дают предвыборная программа Франсуа Олланда и введенный им налог на высокие зарплаты, победа в Дании социал-демократов и красно-зеленой коалиции, а также прогнозируемый приход к власти социал-демократов в Германии на смену коалиции Ангелы Меркель после парламентских выборах 22 сентября этого года. Этот список симптомов и предпосылок можно при желании продолжить, но проблема в том, что у левых, как и у любых консерваторов, нет нового альтернативного проекта организации общества.

Их старый проекты был очень привлекателен до середины ХХ века, но уже революция 1968 г. ясно продемонстрировала, что для большинства стран Европы и Азии его привлекательность исчерпана, и сохраняется лишь для Латинской Америки и Африки. Действительно, на рубеже ХХ-XXI веков произошло триумфальное шествие левого проекта по Латинской Америке, но нынешние протесты в Бразилии, равно как и участие родственниц Фиделя Кастро в «демократическом» движении, – это показатели, что его возможности и там уже исчерпываются. Добавим сюда мирное «перерождение» Китая и Вьетнама, очевидную стагнацию политического режима в Северной Корее и станет ясно, что полная реставрация «социализма» так же невозможна, как оказалась и невозможна реставрация «Старого порядка», монархий и статуса церкви в странах Европы, о которой мечтали старые консерваторы.

Избрав стратегию участия в реформах лево-консерваторы логикой событий обречены повторить историю право-консерваторов, растворившихся в либерализме. Собственно, это уже и произошло в Западной Европе и на части постсоветского пространства, где левые смешались с правыми в политической практике, сохранив лишь свою символику и идеологию. Но какой прок от идеологии, если она не способна адекватно оценивать и прогнозировать развитие событий, а также давать реальные политические рекомендации?

Левый проект государственного социализма с его священной коровой национализации и другими сакральными «зверушками» явно исчерпал себя, и в лучшем случае может быть возрожден лишь на очень короткое время как переходный шаг от нынешнего кризисного состояния к чему-то новому, в том числе и в Украине. «Возрожден» подобно политике «военного коммунизма» на 2-3 года и как мера, вынужденная предшествующим сильным разбалансированием всей экономики. «Возрожден» как нулевой строительный цикл в новом левом проекте. Но прежде, чем приступить к формулированию нового проекта, необходимо выяснить причины крушения старого, казавшегося еще 50-60 лет назад, а в Латинской Америке и Азии и сейчас кажущегося многим почти безупречным.

Одну из причин исчерпанности и кризиса старого левого проекта можно условно назвать военно-стратегической. Его сторонники после 1968 г. оказались в положении не революционеров, а консерваторов старого порядка по той простой причине, что не смогли предложить обществу и успешно реализовать новые реформы, притом, что постулатов о «самоуправляющемся социализме», «демократическом социализме» или «социализме с человеческим лицом» было высказано предостаточно, и особенно новыми левыми. Но они нигде не стали реальной государственной политикой, от чего проект государственного социализма умер в глазах сотен миллионов людей окончательно и почти бесповоротно. В этой ситуации имидж реформаторов и революционеров в постсоциалистических странах перешел к наследникам тех, кого долго и справедливо называли консерваторами, а то и реакционерами. Перешел лишь потому, что им было что предложить недовольному и взбудораженному обществу, в отличие от «старых левых», успевших за время своего правления если не физически истребить, то изрядно очернить всех, кто стремился быть новыми левыми. Подобно древнегреческим богам Урану и Крону «старые левые» упорно пожирали собственных детей, видя в них наиболее опасных конкурентов, наивно полагая, что однажды установленный ими порядок может существовать вечно и неизменно.

Сергей Климовский, СтрайкUA




Loading...



Залишити коментар