Мир после крушения советской системы

0

Сергей Ильченко, СтрайкUA

Левый путь: вперед, в капитализм – или назад, в СССР? – 5

Продолжение. Начало здесь, здесь, здесь и здесь

***

За двадцать лет, прошедших с момента распада СССР, ситуация в мире сильно изменилась.

Индустриальный феодализм (см. примечание *1) ).уже не противостоит капитализму в глобальном масштабе, но, вместе с тем, он не исчез и окончательно. Его остатки включены в капиталистическую периферию на правах анклавов. Капиталистический центр проявляет заинтересованность в их частичном демонтаже и реформировании, но никоим образом не в полном исчезновении.

Такое сохранение архаики на периферии – довольно обычное явление в мировой истории. Рабство, как составная часть экономики, тоже не исчезло с падением Рима, но сохраняется, в отдельных нишах, и по сей день. В случае индустриального феодализма речь также идет лишь о реконструкции: во-первых, о придании ему форм, ориентированных на обслуживание периферийных нужд господствующей в мире капиталистической системы, и, во-вторых, об ограничении сферы его влияния жесткими рамками, исключающими воссоздание мировой индустриально-феодальной системы, противостоящей капитализму. В свою очередь, уцелевшие индустриально-феодальные государства, проиграв системное соревнование с капитализмом, ведут сегодня борьбу за более или менее сильные позиции уже внутри капиталистической системы. Этот конфликт интересов порождает противостояние центра капитализма в лице индустриально развитого Запада с индустриально-феодальными (см. примечание *2) ) режимами на периферии: с Россией, Китаем, Сирией, ранее – с Ираком и Ливией, а также, время от времени, со странами «третьего мира» где в силу неразвитости местного капитализма периодически усиливаются индустриально-феодальные движения. Градус этого противостояния бывает очень разным, но оно постоянно ощущается. Противостояние продолжится до тех пор, пока, как собственно феодальные, так и переходные, индустриально-феодальные классы не будут окончательно трансформированы и включены, в том, или ином виде, в классовую структуру капиталистического общества.

Сам капитализм, за последние тридцать лет, тоже сильно изменился. Он изменился настолько существенно, что можно говорить о его переходе в новое качество.

Во-первых, мир стал уже по-настоящему глобальным. Он объединен единой финансовой системой, обеспечивающей глобальное перемещение капиталов, и общей сферой производства, с отчетливой мировой кооперацией и специализацией. Кредитно-финансовая и производственная сферы поделены на зоны влияния довольно узким кругом транснациональных банков и корпораций, (далее – ТНБ и ТНК, соответственно) причем, допуск новых игроков в этот клуб практически закрыт, за исключением появления в ходе очередной НТР принципиально новых областей индустрии, как это было с IT.

Устройство мира, основанное на идее территориальных государств, та самая «державность», составляющая идейный стержень ностальгии по СССР, превратилось в очевидный анахронизм, и постепенно утрачивает свое значение. Современные капиталистические государства соперничают уже не столько за территории и ресурсы, сколько за право обслуживать интересы крупнейших ТНБ и ТНК, то есть, находятся на заведомо второстепенных ролях. Роли эти носят двоякий характер. Во-первых, транснациональные структуры ещё недостаточно институализированы де-юре в мировую систему управления, и государства берут на себя роль их уполномоченных представителей. Они выполняют функции адвокатов и охранников, поставляют армии для ведения войн в интересах транснациональных игроков, и формируют удобную для них демографическую и социальную структуру общества. Иными словами, они создают и поддерживают благоприятную для своих патронов среду, как на внутреннем уровне, так и на международном. Кроме того, на государства возложена также и формальная ответственность за действия, осуществляемые в интересах ТНБ и ТНК, которые остаются при этом в тени. Наконец, государствам оставлены второстепенные функции местного управления, не затрагивающие непосредственно интересы транснационалов. Иными словами, ТНБ и ТНК передают в ведение государств малодоходные или заведомо убыточные, а также рискованные области управления. Тем не менее, сфера компетенции государств имеет отчетливую тенденцию к постоянному сокращению.

Докапиталистические государства, по тем или иным причинам не включенные, либо недостаточно включенные в эту, уже сложившуюся де-факто, систему управления миром, на вершине которой находятся ТНБ и ТНК, пытаются оказывать сопротивление, отстаивая свою «независимость» в изживших себя категориях далекого прошлого. Такие попытки являются, по сути, все той же индустриально-феодальной реакцией, не желающей смиряться с зависимым существованием в узких нишах мировой капиталистической системы, и в современном мире лишены шансов на успех. Капиталистические государства, выступая в интересах ТНБ – ТНК, твердо указывают упрямцам их место. Как правило, хватает политических и экономических мер, при помощи которых отсталые страны изолируют в анклавах, отведенных для них в рамках мировой производственной кооперации. Тех, кто, пользуясь особым положением – к примеру, ключевой, с точки зрения мировой логистики, позицией, либо крупными природными ресурсами, упорствует, но не обладает ОМП, водворяют на отведенное им место силой. В сложных случаях, к примеру, тогда, когда ОМП все-таки есть, методы экономического и политического давления, сочетаются с мерами по разложению и коррумпированию номенклатурного класса, с целью взятия его под контроль. Хотя такие меры уже не столь эффективны и требуют большего времени, но, так или иначе, они работают.

В производственной и технологической сфере в мире также произошли принципиальные изменения, серьезно повлиявшие и на социальную структуру общества. Наметившийся в 1980-х годах взлет робототехники несколько задержался в связи с глобальным перераспределением промышленных мощностей. Корпорациям в тот период оказалось экономически выгоднее переориентироваться на человеческие ресурсы ряда периферийных стран, превратив сотни миллионов выходцев из деревни в недорогих в содержании и легкозаменяемых роботов. Дешевизна рабочей силы Китая и других стран Юго-Восточной Азии сыграла решающую роль в переносе на их территорию большой доли мировой индустрии.

Однако промышленное развитие этих регионов неизбежно вызывает в них рост потребления, уровня жизни, и, в ещё большей степени, рост запросов и ожиданий. Вчерашние безропотные рабы объединяются в профсоюзы и начинают вести борьбу за свои права. Как следствие, рынок дешевой, и, вместе с тем, мало-мальски пригодной для использования в промышленности, рабочей силы, сегодня близок к исчерпанию. Освоение новых рынков трудовых ресурсов, ещё оставшихся в Африке, потребует времени и крупных вложений в человеческое развитие. Тем самым, промышленные роботы, внедрение которых задержалось из-за доступности дешёвой рабочей силы, становятся всё привлекательнее. К примеру, Foxconn, один из крупнейших китайских производителей электроники, известный особенно бесчеловечной эксплуатацией рабочих, столкнувшись с сопротивлением профсоюзов, уже грозит заменить сотни тысяч работников машинами. В перспективе это может обрушить рынок малоквалифицированной рабочей силы. Эпоха живого конвейерного раба, встроенного в сложную технологическую цепочку, практически безграмотного, но обученного элементарной дисциплине и выполнению только одной простейшей операции, подходит к концу. Его содержание в новых условиях обходится слишком дорого, к тому же он привносит в процесс работы конвейера совершенно нежелательный там человеческий фактор.

Но человек, как участник трудового процесса, при таком изменении рынка труда вовсе не обесценивается – он лишь изменяет свою позицию в нем. Подобно тому, как инструменты и оружие расширяют физические возможности человека, роботы и IT технологии являются инструментами, расширяющими его умственные функции. Пролетариат никуда не исчезает – но пролетариат становится все более и более интеллектуальным.

Процесс этот, разумеется, очень непростой и совершенно не линейный. Он носит двойственный характер, в нем участвуют и силы, препятствующие интеллектуализации пролетариев. Во-первых, массы рабочих выводятся на периферию производственного процесса, в сферу логистики, обслуживания и торговли (см. примечание *3) ). Эти сферы в меньшей степени поддаются автоматизации, и оставляют пока место для неквалифицированного труда. Во-вторых, буржуазия, абсолютно не заинтересованная в интеллектуализации пролетариата, стремится максимально её ограничить, внося в интеллектуальный труд все те же конвейерные технологии, в виде разбиения сложного процесса на множество простых операций, выполняемых по твердо заданным алгоритмам. Тем не менее, постепенный рост образованности пролетариата уже налицо, хотя непосредственное впечатление, порождаемое окружающей нас реальностью, часто бывает противоположным (см. примечание *4) ).

Очень важной чертой современного мира стал и совершенно новый уровень, глобальный социализации, достигаемый за счет все более широкого распространения сетевых технологий. Распространение Интернета породило качественно иной уровень связей между людьми, а также фантастический рост возможностей мгновенного доступа ко всей совокупности знаний, накопленных современной цивилизацией. Практически все активные пользователи социальных сетей обладают сегодня кругом знакомств и общения, величина и география которого были невозможны в эпоху, предшествовавшую IT-революции. Иными словами, социальные связи миллионов людей мало-помалу приобретают общемировой характер.

Можно, конечно, возразить, что широкие возможности и умение ими пользоваться – далеко не одно и то же. В этом есть доля правды: как и в случае с интеллектуализацией пролетариата, процессы мировой социализации носят очень сложный и неоднозначный характер (см. примечание *5) ). Объединительным тенденциям здесь противостоят изощренные технологии, работающие на разобщение и атомизацию общества, на создание для каждого пользователя глобальной Сети удобной иллюзии, маскирующей реальность, притом, иллюзии сугубо личной, скроенной по индивидуальной мерке, и потому исключающей всякое объединение людей, способное на какое-либо совместное действие.

Тем не менее, я все же возьму на себя смелость утверждать, что общий счет в этом состязании все-таки не в пользу отживающих свой век формаций. Глобальный Интернет буквально на наших глазах формирует совершенно новую структуру общения: слабо связанную государственными границами, менее зависимую от прямого цензурного вмешательства, более того, активно отторгающую саму идею цензуры. Разумеется, попытки ввести цензуру в Сети были и будут, однако их успешность обратно пропорциональна уровню технической культуры пользователей – а этот уровень растет быстрее, чем запретительные технологи. Что касается уровня самого сетевого общения, то он зависит, прежде всего, от уровня образования его участников. И здесь мы сталкиваемся с той же проблемой, что и в случае интеллектуализации пролетариев: процесс роста уровня, несомненно, идет, но он очень неспешен и сложен. Это вполне естественно: в немногочисленное поначалу сетевое сообщество, бывшее доступным лишь образованной технической, и, в значительно меньшей степени, гуманитарной, элите (вспомним, к примеру, первую социальную сеть – FIDO), в очень короткое время были вовлечены, и продолжают вовлекаться вовлекаются миллиарды людей. Их образовательный и интеллектуальный уровень бывает очень разным, но в большинстве случаев он несравнимо ниже уровня сетевых первопроходцев. Однако и эти новички, придя в Сеть, постепенно растут. Не надо забывать также и о том, что процесс формирования Мировой Сети только начинается – сегодня возможность пользоваться Интернетом, пусть даже эпизодически, имеют не более 2,2 миллиардов людей из 7. Таким образом, самые масштабные и значимые перемены в социуме, порожденные его глобализацией, ещё впереди, и перспективы, в особенности средне- и дальнесрочные, здесь просматриваются очень оптимистические.

Сеть уже сегодня является важнейшим инструментом мировых исторических процессов. Перед теми, кто стал левым осознанно, опираясь на знания и убеждения, а не на волне люмпенизированного протеста, она открывает огромные возможности для объединения и совместного действия. В перспективе же число таких людей, равно как и их уровень, по мере интеллектуализации пролетариата неизбежно будет расти.

Уместно также обратить внимание и на тот факт, что большая часть Интернета, а именно (по данным на декабрь 2011 года) 56,6% – общается на английском языке. Это означает, что носители именно этого языка находятся сегодня на острие мировых исторических процессов, а сам он играет в мире ту же роль, какую некогда играла латынь. Что же касается пост-СССР, то он, перестав быть мировым центром антикапиталистической реакции, и став частью капиталистической периферии, оказался также и на обочине мировых социальных процессов. Это отражается и на русском языке: на его роли в мире и на постсоветском пространстве, и на лексическом богатстве. И то и другое проявляет сегодня явные тенденции к снижению, что совершенно естественно и обусловлено исторически. В настоящее время русский язык занимает 4,8% интернет-пространства, и, по степени распространенности в нем находится на третьем месте, между немецким (6,5%) и японским (4,7%). Подобные цифры полезно знать и помнить, поскольку они наглядно демонстрируют реальную степень влияния того или иного языка на современный исторический процесс. Впрочем, не стоит и слишком уж сильно комплексовать по этому поводу: испанский язык, на котором, помимо Испании, говорит почти вся Латинская Америка и изрядная часть США, занимает в Сети всего 4,6%.

Продолжение следует

Примечания

примечание *1) Индустриальный феодализм

Сергей Климовский в своей рецензии на ранее вышедшие части моей статьи, справедливо указал на то, что пресловутая «пятичленка»: деление истории развития общества на первобытнообщинную, рабовладельческую, феодальную, капиталистическую и коммунистическую формации, не соответствует подходу Маркса, а является, в лучшем случае, его вольной интерпретацией, чтобы не сказать – фальсификацией. Тем не менее, даже с учетом этого замечания, я не считаю нужным отказываться от понятия переходной «индустриально-феодальной» стадии развития, существующей в рамках выделяемой Марксом «экономической общественной формации» (okonomische Gesellschaftsformation).

Иной вопрос, что подлинный марксов подход, на который указал Климовский, окончательно размывает жесткие рамки, поставленные догматиками от марксизма, и позволяет более корректно и убедительно объяснять одновременное сосуществование различных форм эксплуатации в различных нишах общества, а также случаи возвращения к более ранним формам, кажущиеся парадоксальными в рамках догматических схем. Но это не отменяет генеральной линии развития экономической общественной формации, выделенной Марксом между до-рыночным первобытным коммунизмом, и пост-экономическим коммунизмом.

Освободившись от догм, мы можем более трезво взглянуть и на рынок, который, при таком подходе, не обязательно регулируется исключительно «рыночными законами», без административного вмешательства. Рынок, присущий экономической общественной формации Маркса, это лишь площадка для обмена, складывающаяся в ситуации общего дефицита ресурсов, характерного для данного этапа развития общества. Правила обмена на этой площадке могут регулироваться как экономическими законами, то есть спросом и предложением, складывающимися стихийно, так и административным вмешательством. Последнее становится необходимым в тех случаях и в той степени, когда внутри базиса ещё, или уже существуют противоречия, грозящие дестабилизировать экономическую систему, предоставленную самой себе, то есть отпущенную исключительно на волю предложения и спроса.

На протяжении развития мировой экономической общественной формации такая ситуация общей нестабильности возникает не единожды. Однако причины её возникновения бывают очень разными. В этой связи, следует отметить некорректность знака равенства между индустриально-феодальной системой, складывающейся в той части мировой периферии, где индустриализация в значительной степени предшествует капитализации, с использованием для начального старта иностранного заемного капитала, с одной стороны, и позднекапиталистическим менеджментом, который будет рассмотрен в этой части статьи, с другой.

В целом же – и здесь я согласен с Сергеем Климовским – добросовестному исследователю следует соблюдать интеллектуальную гигиену, регулярно пользуясь бритвой Оккама и удаляя из своих работ ненужные сущности. В этой связи, изобретение новых формаций, вроде «суперэтатизма», «элитаризма» и ряда других, со столь же экзотическими названиями и туманным экономическим и социальным содержанием, представляется мне излишним. Но «пятичленка», пусть и возникшая как незаконнорожденное дитя марксизма, в силу исторических причин стала частью многих заслуживающих внимания работ. Её полное изъятие из рассмотрения породит терминологическую путаницу, в ходе которой неизбежно будет изобретена какая-то новая, сходная, по сути, система описания различных экономических механизмов, в рамках марксовой okonomische Gesellschaftsformation.

В то же время, многие положения «пятичленки», и, прежде всего, в части описания становления капиталистических механизмов в масштабе всей мировой экономической системы, достаточно корректны и адекватны. Важно лишь не абсолютизировать её до масштабов непреложной истины, устанавливающей незыблемые и жесткие рамки экономической эволюции. В реальной жизни эти рамки довольно пластичны и условны.

Исходя из сказанного, и во избежание терминологической путаницы, я, приняв во внимание замечание С.Климовского и будучи согласен с ним по сути вопроса, всё же буду придерживаться в рамках данной работы единой терминологии, уже сложившейся в ранее опубликованных её частях.

примечание *2) Этот конфликт интересов порождает противостояние центра капитализма в лице индустриально развитого Запада с индустриально-феодальными режимами

Либо переходными, от индустриального феодализма к капитализму, но все ещё содержащими значительную индустриально-феодальную составляющую.

примечание *3) массы рабочих выводятся на периферию производственного процесса, в сферу логистики, обслуживания и торговли

В фальшивом «марксизме», имевшем хождение в СССР, «производственная» и «непроизводственная» сфера искусственно разделялись. Эта ошибка, сделанная в свое время вполне преднамеренно, в рамках очередного политически удобного искажения марксизма, и по сей день тянется из работы в работу, став буквально общим местом. Между тем, такое разделение полностью выпадает из логики капиталистических отношений. Капитализм занимается производством капитала – и более ничем. Тот факт, что производство капитала в некоторых случаях связано с материальным производством – не более, чем деталь, второстепенная подробность, не носящая принципиального характера. Более того, по мере развития капитализма, происходит все большее отчуждение капитала от любых овеществленных форм (простейший, но не единственный пример такого рода – финансовые инструменты высоких уровней). Работники транспорта, логистических структур, торговли и множества иных служб, наряду с непосредственными производителями материальных предметов, участвуют в процессе производства капитала, и, более того, их вклад вполне поддается исчислению.

Надо сказать, что вообще все псевдомаркстские построения, вводящие в рассмотрение разного рода межклассовые «прослойки», якобы не участвующие в капиталистическом производстве, заведомо недобросовестны и ложны. В капиталистическом обществе есть только два капиталистических класса: пролетариат и буржуазия. Кроме того, поскольку на практике любое капиталистическое общество несет в себе рудименты прошлых экономических формаций, феодальной и рабовладельческой, в нем, в каком-то количестве, практически всегда присутствуют также и представители классов, характерных для этих формаций. Они занимают ограниченные экономические ниши, и находятся, в пределах этих ниш, в докапиталистических производственных отношениях – но эти ниши в целом включены в мировой процесс производства на вполне капиталистических принципах. В плане социальном и надстроечном, сосуществующие в один исторический период формации могут очень причудливо переплетаться. Один и тот же человек может существовать в этом общем пространстве в двух или даже трех экономических «лицах», соответствующих разным формациям. Но никаких «прослоек» в базисе не существует. Есть классы – и только классы. Есть ситуации, когда отдельные люди и группы людей, в силу изменений в базисе, переходят из класса в класс. Ничего иного не дано. Иной вопрос, что классы эволюционируют, и, в силу этого, на разных этапах общественного развития могут принимать очень разные формы, а также исчезать и появляться. Разумеется, в первом случае, члены исчезнувшего класса, физически никуда не исчезают, а оказываются в новых производственных отношениях, становясь частью новых классов. Во втором случае они также не возникают ниоткуда, а рекрутируются из рядов уже существующих классов по мере изменения производственных отношений.

примечание *4) ). постепенный рост образованности пролетариата уже налицо, хотя непосредственное впечатление, порождаемое окружающей нас реальностью, часто бывает противоположным

Чтобы понять особенности и последствия общего роста образованности пролетариата в современном мире, обратимся к аналогии из истории СССР: к пресловутым «философским пароходам». Впрочем, высылали из страны ( и уезжали из неё сами, по доброй воле) не только на двух пароходах, ставших символом интеллектуального исхода. Уезжал целый слой интеллектуальной элиты, пусть и немногочисленный, но очень значимый, причем, далеко не все уехавшие интеллектуалы были принципиальными противниками Советской власти. Л.Д. Троцкий, к слову, так прокомментировал «пароходную» акцию: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода (подчеркнуто мной – авт.), а терпеть было невозможно».

Интеллектуальный протест, раздражавший большевиков, несомненно, имел место. Но этот протест носил не прямо антисоветский, а несколько иной характер. Интеллектуалы протестовали против объективной невозможности самореализации в СССР, где, в силу его отсталости и изолированности от остального мира, они оказались просто не нужны. Ключевое слово здесь – «объективной», о чём свидетельствует трагическая судьба абсолютного большинства оставшихся. Зато судьбы уехавших по большей части сложились удачно: став гражданами мира и выйдя за пределы индустриально-феодального гетто, они блестяще реализовали свой творческий потенциал, внеся его в общую копилку всего человечества. Вопрос о том, смогли бы они столь же полно реализоваться в России, не случись в ней революции, остается за пределами обсуждения, но ответ и здесь, в большинстве случаев, будет, скорее, отрицательный.

И, тем не менее, СССР сыграл выдающуюся просветительскую роль в мировой истории. Но роль эта была связана с подъемом образовательного уровня масс, а не с отдельными интеллектуальными прорывами. Советские, а, точнее, индустриально-феодальные интеллектуальные вершины всегда, и вполне закономерно, значительно уступали по высоте общемировым – но общий образовательный и интеллектуальный уровень СССР на протяжении его истории необычайно повысился, не уступая, а в отдельные периоды особо интенсивного промышленного роста даже превосходя средний уровень развитых капиталистических стран.

Разумеется, с началом застоя, и с последующим крушением индустриально-феодальной системы, пост-СССР накрыла волна интеллектуального упадка, но, то была уже другая эпоха.

Посмотрим теперь, что происходит в современном мире. Здесь, правда, необходимо помнить, что сравнение уровней образования между разными странами – штука очень скользкая и спорная. Во-первых, уровень «по стране» – это всегда «средняя температура по больнице». Во-вторых, образование – очень многогранное явление. Поэтому наши рассуждения заведомо огрублены и приблизительны, серьезное сравнение уровней образования по странам – очень сложная работа. Нас же, в основном интересуют два аспекта образованности: способность к дальнейшему самообразованию, и к самостоятельному, за рамками привычных стереотипов, мышлению. Какие же тенденции мы видим сегодня в мире?

Во-первых, на фоне снижения качества общедоступного образования в странах капиталистического центра, на новой промышленной периферии его качество и степень охват им, по необходимости растут – по сравнению, конечно, не со стандартами развитых стран, а с точкой старта данной страны из доиндустриальной эпохи. Чем выше темп и уровень индустриализации – тем выше рост, и это, несомненный прогресс, притом, даже, что и возросший уровень образования на промышленной периферии капитализма не обязательно достигает снизившегося уровня развитых капиталистических стран.

Во-вторых, в мире идет процесс глобальной социализации, обусловленный ростом сетевых технологий. Разумеется, и капитализм, и индустриальный феодализм стремятся всячески ограничивать этот процесс. Однако сфера IT является серьезной отраслью бизнеса, и потому ограничения в ней, хотя они и возникают, и постоянно ужесточаются, но все-таки не срабатывают в полной мере. Это как раз тот случай, о котором говорит известная английская поговорка: «give him enough rope and he’ll hang himself». Глобальная же социализация порождает некоторый общемировой уровень общения и образования – впрочем, процесс этот только начинается, как, впрочем, и мировая социализация в по-настоящему глобальном масштабе. Сегодняшняя степень охвата человечества в целом сетевым общением ещё совершенно недостаточна для того, чтобы эти процессы набрали полную силу. Но, тем не менее, тенденция ясно обозначена и процессы эти идут.

В-третьих, и это самое важное, все более значительная часть мировой интеллектуальной элиты, складывающейся в процессе общемировой социализации, и, к слову, включающей в себя выходцев не только из пролетарской, но и из буржуазной среды, упирается в потолок возможностей, в рамках капиталистической системы. Интеллектуальная элита не видит для себя способов самореализации в ней, точь-в-точь, как не видели их для себя в рамках индустриально-феодальной системы пассажиры «философских пароходов» . Иными словами, внутри капитализма мало-помалу начинает созревать новый класс, с одной стороны – крайне важный для современного процесса производства и, безусловно, имеющий самые серьезные перспективы количественного и качественного роста, с другой – уже совершенно явственно не вмещающийся в рамки капитализма. Именно этот новый класс, а не органически входящий в систему капиталистических отношений пролетариат, и станет, со временем, двигателем социалистической революции.

примечание *5) процессы мировой социализации носят очень сложный и неоднозначный характер

Тему информационной и идейной борьбы в Интернет-пространстве я рассматривал в статье Новое измерение, в котором нам предстоит борьба, опубликованной здесь (часть 1), здесь (часть 2), и здесь (часть 3).




Loading...



Залишити коментар