На Скаковом поле, около бойни…

0

Демонстрация 24 июля 1878 года в момент объявления смертного приговора Ивану Ковальскому, сопровождавшаяся перестрелкой с полицией, убедила жандармское управление Одессы, что революционное движение в городе приобрело такие масштабы, что если его срочно не подавить, то дальше возможно всякое. Тем более, что в середине августа в Одессу и Николаев собирался приехать сам царь – и начали ходить слухи, что революционное подполье собирается его достойно встретить.

Аресты начались еще в день вооруженной демонстрации 24 июля. Тогда был арестован 22-летний Иосиф Давиденко, сын военного писаря. Несмотря на молодость, он был опытным революционером. Давиденко был связан с участниками покушения на предателя Гориновича в 1876г,  участвовал в попытке поднять крестьян на восстание в Чигиринском уезде, несколько раз сидел в тюрьмах. Его очень высоко оценивал будущий лидер «Народной воли» Александр Михайлов, с которым Давиденко сошелся на признании необходимости крепкой и сплоченной революционной организации.

Жандармы арестовывали всех, кто попадал им в поле зрения. Не все из арестованных вели себя достойно. 20-летний Андрей Баламез, болгарин по происхождению, не только рассказал все, что знал, но и согласился ходить с переодетыми жандармами по улице, чтобы указывать на известных ему в лицо революционеров, если они случайно попадутся. Так он выдал встреченного на улице 33-летнего Сергея Чубарова по прозвищу «Капитан» – неформального лидера одесских бунтарей. От неожиданности Чубаров не успел вытащить револьвер, который всегда носил с собой.

Чубаров был сыном помещика Пензенской губернии, но еще в юности встал на путь борьбы с самодержавием. Он участвовал в студенческих протестах 1869года в Петербурге, а затем уехал в Соединенные Штаты, чтобы попытаться создать там коммуну (подобные попытки на рубеже 1860-х-1870-х годов делали многие русские радикалы). С коммуной ничего не вышло, несколько лет Чубаров проработал рабочим на американских заводах и батраком на фермах, потом вернулся в Российскую Империю и активно включился в революционное движение. Благодаря лидерским способностям, энергии и обаянию он стал одним из лидеров «южнорусских бунтарей». Так в революционной среде называли действовавших на Украине народников, считавших, что недостаточно вести социалистическую пропаганду в крестьянстве, а нужно инициировать крестьянские бунты. Когда выяснилось, что с крестьянскими бунтами ничего не получается, бунтари стали переходить к вооруженной борьбе в городах. 23 февраля 1878 года в Киеве лидер киевских бунтарей Валерьян Осинский неудачно стрелял в прокурора Котляревского, а 24 мая 1878 года одессит Григорий Попко заколол кинжалом начальника Киевского жандармского управления штабс-капитана Гейкинга.

Самая большая добыча ожидала жандармов в Николаеве. Из-за скорого приезда царя полиция проявляла там повышенную бдительность. На пристани был задержан приехавший пароходом из Одессы народник Щепанский. При обыске у задержанного была найдена бумажка с адресом «ул. Инженерная, дом 10».

На Инженерную, 10, пришла полиция и арестовала находившихся там репетитора по математике Соломона Виттенберг и боцмана Ивана Логовенко. У арестованных были найдены гальванические батареи и большое количество взрывчатого вещества – пироксилина. Полиция естественным образом увязала находку с ожидавшемся приездом в Николаев царя.

Виттенберг родился в семье бедного еврейского ремесленника, изготавливавшего зеркала. С детства он отличался блестящими способностями, благодаря чему смог получить образование и учился в Венском технологическом институте. Вернувшись из Вены в Николаев, жил уроками математики и  участвовал в революционном движении. После первого ареста просидел несколько недель на Николаевской гауптвахте, где сагитировал сидевшего там Ивана Логовенко и еще нескольких матросов. Виттенберг и ставший под его влиянием революционером Логовенко первыми в тогдашней революционной среде пришли к выводу, что недостаточны не только мирная пропаганда в народе, но и вооруженная борьба против мелких агентов самодержавия. Нужно уничтожить самого царя. Они собирались устроить взрыв на пристани в Николаеве, когда туда приплывет царь. Взрывчатые вещества сочувствовавшие замыслу матросы таскали небольшими порциями со службы и передавали заговорщикам.

Покушение на цареубийство по законам Российской Империи каралось смертной казнью. Виттенберг и Логовенко прекрасно знали это, но вели себя твердо и неуступчиво и ни на какой компромисс со следствием не шли. Отзыв о них следователя проникнут враждебным уважением:

«Витттенберг – личность крайне испорченная, твердая, способная увлекаться и подчинять своему влиянию молодежь, не подающая никакой надежды, вследствие своих закоренелых убеждений, на исправление и потому представляющаяся весьма опасной для общества в будущем…

Я лично отправился в тюремный замок и в разговоре с глазу на глаз с Логовенко старался склонить его к даче откровенных показаний, представляя ему дело в таком виде, что за участие его в заговоре и приготовлениях к покушению на жизнь государя императора, существование которых дознанием установлено, он будет подлежать смертной казни, а потому обещал ему ходатайствовать о смягчении его участи. Все мои убеждения разбились о твердую волю, сдержанность и осторожность Логовенко, которые ему не изменили во все время содержания его под стражею».

Аресты продолжались. 14 августа на улице была случайно задержана 14 летняя Виктория Гуковская, во время демонстрации 24 июля громко протестовавшая против смертного приговора Ковальскому. В трактире на Херсонской были арестованы боевик Григорий Попко, убивший жандармского штабс-капитана Гейкинга, и крупнейший деятель народничества Дмитрий Лизогуб. Революционное подполье в городе было разгромлено. Волна репрессий обрушилась и на легальную оппозицию. Был арестован и выслан в Сибирь в административном порядке, т.е. без суда, известный в городе либеральный журналист, зам редактора «Одесского вестника» Сергей Южаков, в будущем – крупный народнический социолог.

Арестованный в трактире на Херсонской улице Дмитрий Андреевич Лизогуб происходил из весьма известной помещичьей семьи. Их род восходил к казацкой старшине 17 века. Большую часть своей жизни Дмитрий Лизогуб прожил в маленьком городке Седнев под Черниговом, где была усадьба Лизогубов. Именно в Седневе у отца Дмитрия Лизогуба гостил в 1846 году Тарас Шевченко. Став в ранней молодости сторонником крестьянской революции и социализма, Лизогуб отдавал все свое имущество на нужды революции, а сам жил при этом в крайней бедности. Он не мог сам активно участвовать в революционной борьбе, иначе все это имущество было бы конфисковано, а оно служило чуть ли не основным источником средств для революционной деятельности в 1870-е годы. Отсюда – глубокий внутренний трагизм личности Лизогуба. Он хотел как можно скорее избавиться от имущества, распродать все и уйти в головой в революцию. Не успел.

Товарищи считали Лизогуба святым. Уже после его гибели Степняк-Кравчинский в книге «Подпольная Россия» так прямо и напишет:

«В нашей партии Стефанович был организатор; Клеменц – мыслитель; Осинский – воин; Кропоткин – агитатор; Дмитрий же Лизогуб был святой…

Было бы слишком мало назвать Лизогуба чистейшим из людей, каких я когда-либо встречал. Скажу смело, что во всей партии не было и не могло быть человека, равного ему по совершенно идеальной нравственной красоте.

Отречение от громадного состояния на пользу дела было далеко не высшим из проявлений его подвижничества. Многие из революционеров отдавали свое имущество на дело, но другого Дмитрия Лизогуба между ними не было. Под внешностью спокойной и ясной, как безоблачное небо, в нем скрывалась душа, полная огня и энтузиазма. Для него убеждения были религией, которой он посвящал не только всю свою жизнь, но, что гораздо труднее, каждое свое помышление: он ни о чем не думал, кроме служения делу. Семьи у него не было. Ни разу в жизни он не испытал любви к женщине. Его бережливость доходила до того, что друзья принуждены бывали заботиться, как бы он не заболел от чрезмерных лишений. На все их замечания по этому поводу он отвечал обыкновенно, как бы предчувствуя свою преждевременную кончину: “Мне все равно недолго жить”.

 

И он не ошибся».

 

Лев Толстой в конце своей жизни написал рассказ о Лизогубе, «Божеское и человеческое». Герой рассказа, богатый помещик, отдает все состояние революции и жертвует ей жизнью.

 

Реальный Лизогуб не был толстовцем. Он являлся убежденным сторонником вооруженной борьбы и дисциплинированной и сплоченной революционной организации. И, как и подобает святому, он плохо разбирался в людях – реальная жизнь сложнее революционных «житий святых», и достоинства нередко переходят в недостатки и иногда приводят людей к гибели.

Ближайшим доверенным лицом Лизогуба был управляющий его поместьями Владимир Дриго. Узнав об аресте своего друга и работодателя, испугавшись последствий для себя и желая присвоить остатки лизогубовского имущества, которым он распоряжался, Дриго написал донос в полицию и рассказал ей все, что знал. А знал он немало.

Сидя в тюрьме, Лизогуб сдружился с сидевшим там уже два года крестьянским сыном, недоучившимся студентом ветеринарного института Федором Курицыным. Лизогуб  рассказывал ему многое о своей революционной деятельности и вообще о развитии революционного движения за последние годы. Лизогуб не знал, что Курицын давно уже стал предателем, и все, что становится ему известно, сообщает жандармам. Разговаривая с Курицыным о революционном движении, даже без упоминания многих фактов и имен, Лизогуб подводил самого себя – и не только себя – под смертный приговор.

Следствие по делу арестованных в Одессе и в Николаеве продолжалось почти год. Находившиеся на воле революционеры обдумывали, как спасти товарищей. Лизогубу, как считали все, угрожает, самое большее, тюремное заключение – и он обдумывал, сумеет ли выдержать длительную одиночку. Гораздо опаснее было положение Виттенберга и Логовенко.

Виттенберг первоначально сидел в Николаевском морском замке. Охранявшие его офицеры высказывали некоторые симпатии к судьбе узника и неприязнь к царизму. Поэтому у товарищей Виттенберга возник план освободить его с помощью этих офицеров. Виттенберг отказался от реализации плана, сказав, что в таком случае пострадают офицеры. Вскоре его перевезли в Одессу.

Тогда у Елены Россиковой, сестры осужденной по процессу Ковальского Веры Виттен, возник другой план. Нужно раздобыть большие деньги и подкупить тюремную охрану, чтобы организовать массовый побег из Одесской тюрьмы. Деньги можно добыть путем экспроприации из Херсонского казначейства. К выполнению плана Россикова привлекла  смелого и энергичного революционера Федора Юрковского, а также распропагандированного революционерами уголовника Погорелова, которому Юрковский даст следующую характеристику: «природный атеист и социалист, слегка распропагандированный штундизмом, а потом через штундистов познакомившийся с радикалами, это был в высшей степени человек поворотливый и одаренный недюжинным умом; он был нужен, как практик, которому в прошлой жизни не раз приходилось брать товар из магазинов посредством подкопов».

Юрковский и Погорелов успешно провели подкоп и в ночь со 2 на 3 июня похитили из казначейства 1 579 638 рублей. Но царская полиция быстро хватилась. Погорелов был арестован, не успев скрыться из Херсона, Юрковский сумел уйти, но из огромной похищенной суммы спасти удалось лишь 16 868 рублей, остальные были найдены полицией и возвращены в казначейство.

Между тем 25 января 1879 года в Киеве был арестован лидер южнорусских бунтарей Валерьян Осинский. 11 февраля на киевскую квартиру, где собрались революционеры, пришла полиция. Ей дали вооруженный отпор. В перестрелке были смертельно ранены братья Иван и Игнат Ивичевичи, а харьковчанин Людвиг Брантнер застрелил жандарма и сам был тяжело ранен. В тот же день в другом месте после вооруженного сопротивления был задержан уроженец Крыма Владимир Свириденко, вместе с Виттенбергом и Логовенко ведший революционную пропаганду на флоте.

Осинский, Брантнер и Свириденко были казнены в Киеве 14 мая 1879 года. Суд приговорил их к расстрелу, но царь заменил расстрел на считавшееся позорным повешением. Свириденко так и не назвал на следствии и суде свою настоящую фамилию, чтобы о его гибели как можно дольше не узнали родные.

18 июля в Киеве были казнены еще 3 революционера. 28-летний переплетчик  Платон Горский и 21-летний слесарь Осип Бильчанский входили в житомирский бунтарский кружок Ивана Басова. Члены кружка сделали провели неудачную экспроприацию почты в декабре 1878 года, а в марте 1879 года Горский и Бильчанский убили предателя Курилова. Вместе с Горским и Бильчанский был казнен 31-летний Арон Гобст, который вел революционную пропаганду в армии, а в 1878 году организовал стачку на Новобумагопрядильной фабрике в Петербурге. Гобста арестовали в Киеве 6 мая 1879 года. Кто он такой, полиция так и не узнала, но у него на квартире был найден пироксилин. Этого оказалось достаточно для смертного приговора.

После казни Гобста, Горского и Бильчанского палача из московских уголовников, печально известного Ивана Фролова сразу командировали в Одессу, где вскоре должен был начаться процесс над арестованными год назад революционерами.

Военный суд начался 25 июля. Подсудимых было 28. Так процесс и вошел в историю – «процесс 28-ми».

Юридические основания у обвинения были очень шатки. Оно опиралось исключительно на показания предателей. Так, замысел николаевских цареубийц был известен лишь со слов предателя Веледницкого. По мнению экспертной комиссии, куда входили командующий Черноморским флотом адмирал Аркас (отец автора «Истории Украины-Руси»), начальник Николаевского порта и начальник Херсонского жандармского управления, Виттенберг и Логовенко по техническим причинам не смогли бы заложить мину в Николаевском порту, даже если бы и хотели. Реально подготовка к цареубийству не дошла до стадии практической реализации.

По-своему трагичным было положение подсудимого Григория Фомичева. Он являлся лидером народнического пропагандистского кружка, выступавшего против перехода к вооруженной борьбе и находившегося в неприязненных отношениях с южнорусскими бунтарями. Из трудного положения Фомичев вышел достойно. Он сказал, что, хотя обвинение его в бунтарской деятельности и шито белыми нитками, но он, также как и остальные подсудимые, является убежденным врагом самодержавия и на воле был членом другой революционной организации, подробности о которой по понятной причине рассказывать не будет.

Большинство подсудимых пассивно относилось к ходу судебного следствия. Они понимали, что приговор предрешен и  больше интересовались перерывами, во время которых каждый спешил, возможно,  в последний раз, поделиться мыслями и переживаниями со своими друзьями.

Обвинительная речь прокурора была построена не на серьезных уликах, а больше на предположениях и догадках. После длинной речи прокурора последовал короткий ответ со стороны Лизогуба и нескольких других подсудимых. Виттенберг в простой и логичной речи, длившейся несколько часов, произвел подробный тщательный анализ следственного материала и обвинительной речи прокурора. Доказывая необоснованность и беспочвенность выдвинутого против него и многих других подсудимых обвинения, Виттенберг метко критиковал и ядовито высмеивал шулерские приемы и дешевые эффекты, к которым в своей обвинительной речи прибегал прокурор.

Поздно вечером 5 августа был зачитан приговор. Все подсудимые приговаривались к смертной казни за членство в тайном обществе, но для большинства из них суд нашел смягчающие обстоятельства и заменил смертную казнь другими мерами наказания. Смягчающих обстоятельств не было найдено для 5 человек: Лизогуба, Чубарова, Давиденко, Виттенберга и Логовенко. И если Виттенберг и Логовенко были признаны виновными еще и в подготовке покушения на царя, то их товарищи обрекались на смерть всего-навсего за членство в незаконной организации.

К пожизненной каторге был приговорен Григорий Попко. Еще в 1876 году он вместе с Юрковским убил предателя Тавлеева, а в мая 1878 года заколол кинжалом начальника киевской жандармерии Гейкинга и, отстреливаясь, застрелил пытавшегося задержать его прохожего. Но об этих его революционных подвигах (или, если смотреть на дело с другой стороны, преступлениях) суд так ничего и не узнал. О Попко суду было известно лишь то, что он крупный революционер-подпольщик, но в чем проявлялась его деятельность, судьи так и не узнали.

Как и боевик Попко, пожизненную каторгу получил мирный пропагандист Фомичев. Предатель Андрей Баламез, выдавший Чубарова, мучаясь угрызениями совести, на суде отказался от всех своих показаний. Поэтому его приговорили к 20 годам каторги. Пожизненное поселение в Сибири получила  девочка-подросток Виктория Гуковская. 23-летняя Мария Кутитонская была приговорена к 15 годам каторги, которые генерал-губернатор Тотлебен сократил до 4 лет.

Накануне казни Виттенбергу дали свидание с родителями. Отец сказал ему, что по законам Российской Империи, если осужденный иноверец переходит в православие, наказание ему смягчается на одну степень. Виттенберг не успел ничего ответить, как вмешалась мать: «Не надо, сынок. Умри такой, какой ты есть. За тебя обязательно отомстят».

Подавать прошение о помиловании все 5 приговоренных к смерти отказались. Накануне казни Виттенберг написал письмо товарищам:

“Мои друзья, мне, конечно, не хочется умереть, и сказать, что я умираю охотно, было бы с моей стороны ложью. Но это последнее обстоятельство пусть не бросает тени на мою веру и на стойкость моих убеждений; вспомните, что самым высшим примером человеколюбия и самопожертвования был, без сомнения, Спаситель: однако и он молился: “Да минует меня чаша сия”. Следовательно, как я могу не молиться о том же? Тем не менее и я, подобно ему, говорю себе: “Если иначе нельзя, если для того, чтобы восторжествовал социализм, необходимо, чтобы пролилась кровь моя, если переход из настоящего строя в лучший невозможен иначе, как переступив через наши трупы, то пусть наша кровь проливается; пусть она падает искуплением на пользу человечества; а что наша кровь послужит удобрением для той почвы, на которой взойдет семя социализма, что социализм восторжествует и восторжествует скоро – в том моя вера. Тут опять вспоминаешь слова Спасителя: “Истинно говорю вам, что многие из находящихся здесь не вкусят смерти, как настанет царствие небесное”, я в этом убежден, как убежден в том, что земля движется. И когда я взойду на эшафот, и веревка коснется моей шеи, то последняя моя мысль будет: “И все-таки она движется, никому в мире не остановить ее движения”.

В приписке, адресованной своей ученице Фанни Морейнис, он добавил:

“Если ты придаешь какое-либо значение моей воле, если считаешь священным мое последнее желание, то оставь всякую мысль о мести. “Прости им, ибо не знают, что творят”. Это также знамение времени: ум их помутился, они видят, что скоро настанет другое время, и не знают, как отвратить его. Еще раз прошу тебя, оставь всякую мысль о мести. Виттенберг”.

Лизогуба, Чубарова и Давиденко повесили 10 августа 1879 года в Одессе – на Скаковом поле, около бойни. В жандармском отчете о казни говорилось:

«Преступники шли на смерть с замечательным спокойствием, не проронив ни слова, не произнеся ни единого возгласа. Лизогуб осматривал всю окружающую толпу с полным хладнокровием. Все трое поцеловали друг друга и твердой походкой взошли на эшафот».

На следующий день в Николаеве казнили Логовенко и Виттенберга – в районе Поповой Балки, там, где теперь располагается мясокомбинат. Логовенко моряки хорошо знали и любили. Когда его везли на казнь, он увидел в толпе своего бывшего командира, Владимира Ивановича Бутакова, и крикнул ему:

— Прощайте, Владимир Иванович!

— Прощай, несчастный Логовенко!— ответил Бутаков.

Матросы, окружавшие эшафот, очень волновались, полиции и офицерам приходилось их сдерживать…

Через 4 месяца, 7 декабря 1879 года, в Одессе были повешены Виктор Малинка, Иван Дробязгин и Лев Майданский – за осуществленное 3 с половиной года назад покушение на предателя Гориновича. Если Малинка был непосредственным исполнителем покушения, то  участие в нем Майданского сводилось к тому, что у него на квартире обсуждался план убийства, а Дробязгин к покушению на Гориновича вообще никакого отношения не имел. Первоначально Малинку, Дробязгина и Майданского хотели осудить на каторжные работы, но накануне суда народовольцы взорвали поезд, в котором должен был ехать царь. И судьям захотелось продемонстрировать свое рвение и лояльность…

И в заключение – о судьбе героев и предателей.

Виктория Гуковская во время приступа депрессии покончила с собой в ссылке 1 марта 1881 года – по случайному совпадению, в  день, когда народовольцы убили царя в Петербурге. Но она об этом уже не узнала. Было девочке 16 лет и 8 месяцев.

Мария Кутитонская  отбыла на каторге 4 года и была отправлена в ссылку. Из ссылки вскоре бежала, добралась до Иркутска и выстрелила в губернатора Ильяшевича, тяжело ранив его. Его она считала ответственным за издевательства над политзаключенными в Сибири. Ее приговорили к смертной казни. О своей беременности она не сказала, считая, что подобное заявление будет завуалированным прошением о помиловании. Тем не менее, смертную казнь ей заменили пожизненной каторгой. На каторге она и умерла 4 мая 1887 года.

Елена Россикова была арестована вскоре после экспроприации из Херсонского казначейства. На каторге сошла с ума. Умерла в 1895 году.

Федор Юрковский был случайно арестован в 1880 году. Умер в главной царской тюрьме – Шлиссельбурской крепости – в 1896 году. В Шлисельбурской крепости он начал писать оставшийся незаконченным из-за его смерти автобиографический роман «Булгаков» – о николаевском революционном подполье 1870-х годов. По роману видно, что боевик и экспроприатор Юрковский мог стать очень хорошим писателем.

Григорий Попко в январе 1880 года бежал из Иркутской пересыльной тюрьмы, но через 2 месяца был пойман. Умер на каторге от туберкулеза в 1885 году.

Григорий Фомичев  на каторге пересмотрел свои взгляды и стал убежденным монархистом и реакционером. Но тюремному начальству об этом не сказал, считая, что несет заслуженное наказание за прошлые революционные заблуждения. После нескольких амнистий был освобожден в 1896 году. Умер вскоре после 1917 года.

Андрей Баламез  на каторге сперва держался непримиримо, но затем во второй раз стал предателем. Был освобожден и выслан на родину в Болгарию. По доходившим до русских революционеров слухам, сделал там большую карьеру и дослужился до… начальника тюрьмы!

Владимир Дриго, предавший Лизогуба, был тем не менее предан суду по народовольческому «процессу 16-ти» и приговорен к ссылке в Томскую губернию. Дальше следы его теряются.

Федор Курицын после одесских казней был выпущен из тюрьмы и за четверть века дослужился до главного ветеринара Туркестанского края. В 1906 году историк революционного движения и разоблачитель провокаторов Бурцев в своем журнале «Былое» раскрыл роль Курицына в гибели Лизогуба и его товарищей. В следующем, 1907 году эсеровский боевик расстрелял Курицына прямо в его рабочем кабинете в Ташкенте.

Младший брат Дмитрия Лизогуба Федор, о воспитании которого старший брат очень заботился (их родители умерли рано), в 1918 году стал премьером Скоропадского и ярым проводником политики помещичьей контрреволюции. Умер в белой эмиграции в 1928 году.

Но все это будет потом. А пока что, в августе 1879 года, казни в Одессе и Николаеве стали последним толчком к тому, что большая часть революционного подполья окончательно решила встать на путь вооруженной борьбы и довести до реализации замысел Соломона Виттенберга и Ивана Логовенко. В конце августа 1879 года Исполнительный Комитет только что созданной «Народной воли» приговорил к смертной казни царя Александра Второго. Ответом на белый террор самодержавия становился красный террор революции.

Алексей Куприянов, для «Страйка»





Loading...



Залишити коментар