Пересмотреть марксизм, не выходя из марксизма

0

***

Рецензия на книгу С. Ильченко “Другим путем. Мир придет к коммунизму – это не выдумка Маркса!”

Именно такую попытку и сделал левый публицист Сергей Ильченко в сборнике своих статей «Другим путем». Впрочем, подзаголовок «Сборник статей», им дан скорее из скромности, столь редкой среди пишущей братии. Объективно работа Ильченко – это цельная концепция истории построения социализма в СССР и других странах, или того, что по традиции называют социализмом, совмещенная с анализом, почему «это» не стало социализмом/коммунизмом, возможен ли он вообще, и если да, то какой и почему. Ее дополняют статьи, посвященные социальной природе сталинизма, месту США в мировом разделении труда, а также анализу современных медийных и информационных технологий по манипуляции сознанием.

Взяться за переосмысление исторического процесса Ильченко заставило отнюдь не графоманство, стремление к ученой степени или к лавровому венку политика, а проза жизни. Лев Толстой это состояние очень точно назвал «Не могу молчать». Так и Сергей Ильченко, как думающий человек с широчайшим кругозором и остро реагирующий на действительность, не смог молчать и счел себя обязанным систематизировать и передать людям свои размышления и прогнозы об их судьбах. О чем прямо и написал в начале книги:

«К одной из таких развилок мир и подходит сейчас: наша планета стала слишком тесной для мировой экономики, целиком построенной на капиталистических принципах. В ближайшие 20 лет нас ожидает либо переход к иным приоритетам, либо стабилизация капитализма в нынешнем виде, что возможно только ценой радикального уменьшения населения Земли. Несомненно, что крупный капитал предпочтет второе – первому, и его шансы на успешную реализацию задуманного очень велики. Но есть и надежда на то, что поблекший призрак коммунизма вернется, обретет прежнюю мощь и овладеет умами и сердцами.

Впрочем, его земное воплощение наверняка будет сильно отличаться от картин, созданных воображением Маркса и его ближайших последователей. Вы никогда не задумывались над тем, что советское малосемейное общежитие для рабочих, где-нибудь на промышленной окраине большого города – это реализованный на практике фаланстер Шарля Фурье?».

Это сопоставление советского социализма с фаланстером Фурье ярко демонстрирует не только наблюдательность и умение Ильченко точно схватывать суть социальных явлений и процессов через их реализацию в повседневном быту, но и отсутствие у него комплекса «дани авторитету и традиции», свойственного многим левым, особенно марксистам и постмарксистам. Примечательно, что разделяя исходную установку Маркса и Энгельса на стремление понять логику исторического процесса, (если таковая существует), и отыскать в нем экономические тенденции и социальные силы, способные сделать отношения между людьми и повседневность более гуманными, Ильченко смело ищет другой путь, отличный от «каноничного» марксизма, поскольку тот «не работает».

Отдавая должное вкладу Маркса и Энгельса в обществоведение, и относя себя к их научным последователям, Ильченко де-факто полностью пересматривает все основные их выводы, ставя под сомнение даже постулат о пролетариате как могильщике капитализма. Более того, и коммунизм у него обретает не аморфные черты земного рая, устоявшиеся в «каноничном» марксизме, и равнозначность концу социальной истории человечества, а контуры общества, не избавленного от социальной борьбы. Перед читателем не очередное «переизложение» идей Маркса и Ленина с претензией на их переосмысление, а вполне самостоятельное концептуальное исследование, что делает его заслуживающим внимания, к тому же, представленное в легкочитаемом формате. Вместе с талантом публициста, системностью и живостью изложения это выгодно выделяет книгу из подобного рода литературы, время от времени появляющейся на постсоветском пространстве.

Фактически Ильченко от Маркса заимствует лишь постулат о стадиальном развитии общества, как логичной и закономерной смене одной социально-экономической формации другою, условия для чего возникают в недрах предыдущей формации. В этом он, как и американец Уолт Уитмен Ростоу, автор вызвавшей 40 лет назад резонанс книги «Стадии роста. Антикоммунистический манифест», принадлежит к стадиальному направлению в социальной антропологии, притом, что его оценки и прогнозы контрастируют с выводами Ростоу. Собственно, Ростоу, как и его последователям, так и не удалось значительно выйти в познании социума за пределы, очерченные Марксом, несмотря на заявленный им антикоммунизм.

Марксизм все еще остается в науке и образовании, притом, что известный российский левый автор Борис Кагарлицкий в 2005 году назвал свою книгу – «Марксизм. Не рекомендовано к преподаванию». Но сам в предисловии признал, что в постсоветской России «борьба против марксизма закончилась таким же закономерным поражением, как некогда кампании против генетики и кибернетики», а концепция Маркса исторического процесса не исчезла из университетских учебников не только в России, но и в США. По мнению Кагарлицкого, удалить марксизм из общественных наук, – «Это все равно, что вынуть из здания половину кирпичей. Сооружение может устоять, но находиться в нем станет невозможно».

В правоте мнения Кагарлицкого я случайно убедиться весной 2013 года, идя по коридору Киевского национального университета им. Тараса Шевченко. Из-за двери аудитории отчетливо звучал бас преподавателя, излагавшего на украинском языке концепцию Маркса о производительных силах, производственных отношениях, базисе, надстройке и т. д. На собрание подпольного кружка это не походило ни по громкости изложения, ни по его занудности, живо напомнившей мне лекции советского времени в этом университете. «Надо же, четверть века прошло, а ничего не изменилось», – подумал я, невольно остановившись и прислушаясь, – не галлюцинация ли?

В Украине депутаты парламента от «Свободы» и других националистических партий время от времени требуют запретить не только беззубую Компартию Петра Симоненко, но и коммунистическую идеологию как таковую. Ладно, подумал тогда я, идеологию запретить можно, но как они, бедолаги, будут объяснять историю и многое другое, не прибегая к выкладкам Маркса? Разве что протянут контрабандой, не упоминая автора, что и происходит. Иначе ведь у них не получится, – здание социальных наук рискует серьезно обвалиться, так как замены нет. Поэтому не удивительно, что Сергей Ильченко излагает свою схему истории, сопоставляя ее с марксизмом, – это не просто дань постсоветскому пространству или левизне взглядов автора, – это объективная научная необходимость. Но в отличие от многих критиков марксизма, Ильченко удается не просто удалить из здания отдельные прогнившие кирпичи или рассыпающиеся блоки, но и возвести новый каркас.

Передать кратко концепцию автора, что обязан сделать рецензент, прежде чем перейти к ее критике, трудно, так как автор изложил ее столь ёмко и лаконично, что лучше вряд ли возможно. На стиле явно сказались многие годы его работы как журналиста-аналитика, требующей кратко и содержательно освещать сложные вопросы в строго ограниченной числом знаков статье, тогда как не сжатый такими условиями академик может позволить себе растечься мыслью по бумаге, нередко потеряв в этом процессе саму мысль или сведя ее к банальности. Я не уверен, что бытие всегда определяет сознание, но столь и манеру изложения оно точно определяет.

Подобно Марксу, Ильченко не пошел вглубь веков – во времена питекантропов и фараонов, а тоже избрал свой временной Рубикон, – условную нулевую точку анализа. Для Маркса таким было возникновение капитализма, фактически рубеж XVIII-XIX вв., для Ильченко – крушение соцлагеря и появление на его месте чего-то иного, неизвестно чего, того, что даже глашатаи этого нового теперь растерянно и презрительно именуют «диким капитализмом», так как более наукообразного термина у них в наличии нет. Несмотря на призывы удалить Маркса за борт, им приходится «наступать на грабли» его учения. Приходится, так как название экс-соцлагеря «странами с переходной экономикой» назад в землю обетованную капитализма не объясняет ни идущих в них процессов, ни почему землю обетованную сотрясают протестные движения, инспирированные явно не покойными Коминтерном с КПСС и не здравствующей Компартией Китая. Да и термин «переходные экономики» очень похож на плагиат у Ленина идеи о переходной экономике от капитализма (или многоукладного хозяйства, если быть точным) к социализму.

Объяснить с позиций «переходной экономики» почему полмира – весь соцлагерь с СССР и Китаем, плюс 60 стран Азии и Африки и Португалия, примкнувшая к ним после «революции гвоздик» 1974 г., сначала переходили к коммунизму, но так и не перешли, а затем сделали разворот на 180°, и опять куда-то переходят, но никак не перейдут? Даже Моисей меньше водил евреев по пустыни, притом, что за 40 лет эта компания, постоянно двигаясь и питаясь манной небесной, из Египта могла дойти не то что до Палестины, а и до Камчатки, и вернуться обратно.

Подобно Моисею, многие обществоведы и политики также водят толпы людей, и что любопытно, больше 40 лет, но не по пустыни, а за нос, обещая землю обетованную. В итоге, они предлагают отнять и поделить какую-нибудь землю, как Моисей – Ханаанскую, со всеми ее ресурсами, игнорируя тот факт, что там уже живет масса народов, имеющих на все это по праву давности проживания большие права, чем явившиеся из пустыни евреи или устроители нового мирового порядка. У Моисея, по крайней мере, была справка от бога или от инопланетян, что его соплеменники – народ избранный, но у организаторов нового мирового порядка и такой справки нет. Зато есть уверенность, что они – элита, тоже своего рода народец избранный, что и отражается в идеях меритократии как власти знающих и достойных. Похоже, переаттестацию элит на достойность распоряжаться ресурсами планеты, в том числе и людскими, давненько не делали, а не помешало бы.

Но именно эти элиты, сорганизованные в замкнутые группы, принимающие решения в аппарате государств, транснациональных банков (ТНБ) и транснациональных корпораций (ТНК) и навязывают сегодня миру сам новый порядок и его «научную» интерпретацию. Иначе как объяснить, жёсткое требование приватизации общественной, государственной и коммунально-общинной собственности, синхронно исходящие от госдепартамента США и Еврокомиссии ко всем народам, если они хотят значиться цивилизованными и демократичными, а их экономики получить статус рыночных, а не переходных или еще каких-то. Допустим, в отношении стран экс-соцлагеря это объяснимо искуплением их грехов за уклонение с магистрального пути цивилизации, но массовая приватизация идет с конца 1980-ых и в странах Западной Европы, ядре капитализма, которые трудно назвать уклонистами.

Этот процесс, как и многие другие, включая принудительное шествие гей-парадов по миру, не получает удовлетворительного объяснения ни в теории стадий роста, ни в теории догоняющего развития, ни в советском марксизме, и даже в очищенном от него марксизме Маркса. По ряду причин Ильченко не может удовольствоваться объяснением, что элитные карбонарии из ТНК и ТНБ составили заговор с целью поработить человечество и сократить его численности до желательного для них уровня. Притом, что он наличие чего-то подобного такому заговору он прямо не отрицает, и попутно указывает на отдельные способы его реализации, ведущие к низведению людей до биороботов.

Но принять такое объяснение полностью, значит признать, – история не имеет смысла и назначения, хотя Карл Ясперс, и не только он, пытался их обнаружить. Это равнозначно отказу от идеи фикс XIX и ХХ веков о техническом, научном и социальном прогрессе как движущей силе и магистральном направлении эволюции человечества, получившей свое наиболее цельное оформление в историософии Маркса. Это равносильно отказу от мысли, что история имеет свои законы и движется целенаправленно, а не является хаотическим броуновским движением отдельных людей, социальных групп и классов, государств и народов, – этих субъектов и объектов процесса, именуемого всемирной историей. Это равносильно признанию, что у всех участников процесса есть свои цели и интересы, а между их действиями есть причинно-следственные связи, но результат их действий и контрдействий – не единый суммарный вектор, толкающий социум вперед-назад, а пучок векторов, разносящий социум в разных направлениях. Отчасти это похоже на усилия лебедя, рака и щуки по перемещению воза, но реальность не столь однолинейная, как ситуация, смоделированная Крыловым в басне, а потому воз куда-то все-таки движется.

Такой взгляд на историю выглядит очень неутешительно, можно сказать, ненаучно, для сознания человека ХХ века, избалованного целеполаганием. Для марксиста такой взгляд – просто катастрофа, а с грядущей катастрофой надо бороться, – учил товарищ Ленин. Но катастрофа уже случилась – социализм (или как его там?) развалился, а теперь закачался еще и капитализм, лет десять назад казавшийся почти вечным и устойчивым. Неожиданно стали рассыпаться даже арабские режимы, несмотря на то, что Восток – дело тонкое, и что он по привычке постоянно спит, или по терминологии Льва Гумилева, – пребывает в гомеостазе.

Объяснить все это с позиций формационной схемы, приписываемой Марксу, уже совершенно невозможно, но именно это и стремится сделать Сергей Ильченко, вслед за Николаем Семеновым, несомненно, оригинальным мыслителем и марксистом. Стремится не из ложного пиетета к Марксу или формационной схеме, этого он лишен, а потому, что марксизм в свое время и надолго зарекомендовал себя, во всяком случае, – так казалось, как эффективно работающий инструмент познания и преобразования действительности. Но теперь этот инструмент явно не работает, и Ильченко, как инженер, пытается выяснить какие детали и узлы из него можно взять и использовать, прежде, чем сдать в утиль, как требуют некоторые, ничего равноценного взамен не предлагающие.

Логично, что свой осмотр Ильченко начинает с формационной схемы и поиска ответа на мучительный вопрос, – а был ли советский строй тем социализмом, к которому так стремились? Ответ у него отрицательный, но это влечет другой вопрос, чем была тогда эта формация, венчающая схему? Здесь Ильченко, как и многие, оказывается в ситуации участников Великой французской революции и производных из нее революций, которые вместо общества «Свободы, Равенства и Братства» получили совсем не то. Это «не то» сравнительно быстро, – через 33 года, если считать от Ватерлоо до «Коммунистического манифеста», назвали капитализмом, но чтобы термин стал более-менее общепризнанным, потребовалось еще порядка 30 лет усилий журналистов, профессоров, политиков и революционеров.

 После распада СССР в 1991 г. прошло заметно меньше времени, но общепризнанное название не найдено, притом, что его ищут давно, еще советская левая оппозиция с 1930-ых годов. Уроженец Палестины и британский поданный, троцкист Игаель Глюкштейн, более известный как Тони Клифф, еще в 1948 г. предложил для строя в СССР определение – государственный капитализм, получившее довольно широкое признание среди левых и особенно троцкистов. Но к этому определению есть ряд серьезных претензий, которые разделяет и Ильченко, а потому и не приемлет, несмотря на то, что приводит слова Ленина после октября 1917 г., что России необходим государственный капитализм как шаг по пути к социализму от существующей многоукладности.

Ильченко предлагает свое определение – индустриальный феодализм, но сильно на нем не настаивает, отмечая, что выбрал его в основном лишь, следуя принципу Оккама – не умножать сущности без надобности. Зачем создавать новые термины, если процесс можно объяснить, используя старые, – такова его позиция. Другая причина выбора термина –  стремление Ильченко постичь «механику» истории, и в этом аспекте «индустриальный феодализм» для него условный рабочий термин, от которого он готов отказаться, если будет предложен лучший.

Это отношение Ильченко к термину оказывается вполне продуктивным. Более того, термин успешно работает, что Ильченко блестяще доказывает в двух первых главах на истории СССР и политике РКП (б), усилиями которой феодально-земледельческая Россия в кратчайшие сроки превращается в индустриально-феодальную. Организация управления промышленностью в СССР, как доказывает автор, поразительно идентична феодальной иерархической лестнице, с тем лишь отличием, что в лен (удел) жалуются не только совхозы и колхозы, но и заводы с фабриками. Отношение советского государства к вольному крестьянству также идентично отношению к нему феодального государства, стремящегося взыскать с крестьянства максимум продукта для содержания госаппарата, церкви и армии. Отсюда и крестьянские бунты, идентичные средневековым, и методы сбора налогов, тоже идентичные средневековым. По логике все это заканчивается тем, чем уже заканчивалось – закрепощением. Более того, в организации,  психологии и быту господствующего класса – партийно-государственной номенклатуры Ильченко отмечает массу черт, роднящих его со служилым дворянством феодализма. В этой схеме и распад СССР получает вполне логичное объяснение по аналогии с феодальным дроблением, через которое некогда прошли все страны Европы и Азии.

Собственно, а в какой работе Маркс писал, что феодальная организация социума допустима только в сельском хозяйстве, но не может быть применена в промышленности? Да, Маркс испытывал пиетет перед техническим прогрессом, и цитат, что капитализму соответствует паровая машина, а феодализму – водяная мельница у него и Энгельса можно найти в избытке. Но металлургические заводы Урала, и не только они, держались на труде крепостных, и по выплавке металла Россия в конце XVIII века была на первом месте в Европе, обойдя Швецию, что не позволяет приуменьшить их значимость. Условия пребывания в работных домах Англии, появившихся около 1652 г., были сродни если не рабству, то крепостничеству, и они составляли серьезную конкуренцию фабрикам, сбивая зарплату на рынке рабочей сил, что было одной и причин требования их закрытия в 1842 г. чартистами, которое произошло лишь в ХХ веке.

Можно привести довольно обширный исторический материал, опровергающий тезис Маркса о связке феодализма с водяной мельницей, известной еще с античности, но Ильченко, прежде всего, из-за стремления к стройности изложения, не отвлекается на это и лишь ограничивается ссылками на живучесть рабства, чем оно очень портит логику всей формационной схемы. В ядре капитализма – Англии рабство начали отменять еще с 1102 г., но совсем, даже в колониях, смогли отменить только в 1833 году. Отменить условно, так как закон 1834 г. обязывал всех, обратившихся за соцпомощью, принудительно отправлять в работные дома, выйти из которых было почти невозможно, а условия жизни и труда в них мало отличались от рабства.

В Мавритании рабство отменяли трижды – в 1905, 1981 и 2007 году. Но оно все еще существует и массово – 20% населения, около 600 тыс. человек из 3 млн. жителей страны, являются рабами. Очень ценятся рабы, умеющие чинить автомобили и другие механизмы, цены на них начинаются с 2,5-3 тыс. долларов США. Но некоторые наивные люди все еще свято верят, что рабство и электродвигатель – вещи из разных эпох и несовместимые.

Ильченко не из их числа, а потому не уходит в тонкости определения феодализм, и не пытается решить вопрос, барщина, когда помещик сам ведет хозяйственную деятельность – это феодализм, или уже капитализм, как у английских помещиков-овцеводов или в польских фольварках Украины. Или феодализм это когда вся хоздеятельность дворянина сводится лишь к пересчету оброка, но которую он стремится переложить на ключника-завхоза, так как перевешивать мешки и торговать ниже достоинства его сословия? Или это вовсе не феодализм, а даннический способ производства, родственный азиатскому у Маркса, как определял общественный строй древней Руси историк Игорь Фроянов?

От всех этих вопросов Ильченко уходит умышленно, поскольку ему более актуальна текущая современность, а не раскладка по формационным нишам минувших веков, но при этом вводит свой критерий отличия феодализма от капитализма как социальных связей, идущих в разных направлениях. По его мнению, феодализму присуща иерархическая вертикаль этих связей, в том числе и хозяйственных, тогда как в капитализме эти связи направлены горизонтально, в результате чего свобода выбора и деятельности человека являются обязательным условием его существования, получающим затем философское, политическое и юридическое оформление в идее свободы личности и прав человека. Этот критерий вряд ли можно согласиться считать исчерпывающим, но следует признать, суть отличий Ильченко увидел очень точно. Разработка этой тематики требует времени и усилий, чем явно не располагает автор (возможно, из этого еще возникнет целый пласт литературы), но это блестящее решение позволяет ему двигаться без задержки к цели – выяснению сути идущих сейчас социальных и других процессов.

Ситуация представляется автору следующим образом. Индустриальный феодализм в СССР и других странах – лишь переходный этап к капитализму, по-настоящему еще не закончившийся во многих из них, в том числе и в Украине. Но этот переход происходит в качественно иных условиях, чем те, которые были 100-150 лет назад.

Во-первых, в середине ХХ века возникли транснациональные банки и промышленные корпорации, ставшие самостоятельными субъектами исторического процесса, теснящими и подчиняющими себе национальные государства, превращающиеся все больше в архаизм. Во-вторых, к концу ХХ века капиталистическая экономика, после включения в нее Китая, а затем территории СССР и Восточной Европы, окончательно стала глобальной и в ней четко оформились ее центр (ядро) с прилегающей и обслуживающей его интересы периферией.

 Отсюда двоякая политика правящих групп ядра в отношении стран периферии. Они одновременно заинтересованы в расширении в них горизонтального типа социальных связей, демократии и капитализма, и в то же время их вполне устраивает консервация в отдельных странах и регионах иерархий индустриального и доиндустриального феодализма. Поэтому текущая политика, исходящая из ядра очень ситуативная и может легко меняться, что Ильченко и иллюстрирует историческим материалом современности. По его мнению, включение стран периферии в ядро, в лучшем для них случае, возможно только в качестве привилегированных поставщиков товаров и услуг в производственных цепочках ТНК и ТНБ и с согласия их правящих групп. В конфликтных ситуациях страны периферии могут быть лишены своих привилегий, которые передаются ТНК и ТНБ другим претендентам.

В итоге, повторяя аксиому марксизма, что при капитализме есть только два класса, Ильченко на практике вступает в противоречие с ней, анализируя сложную борьбу интересов транснациональных корпораций и банков с государственными бюрократиями отдельных стран, их национальными буржуазиями, «индустриальными феодалами» постсоветского пространства и другими региональными правящими группами. Реальность оказывается более многогранной и пестрой, чем в формационной схеме марксизма, даже после ее пересмотра Ильченко. Действительность больше похожа на хаос броуновского движения, впрочем, не лишенного порядка и закономерностей, чем на целенаправленное движение всею планетой к коммунизму.

Исходя из этого факта, Ильченко и определяет возможную стратегию левого и рабочего движения в этом хаотичном мире и их потенциальных союзников. В ее выработке он следует давней установке марксизма, что капитализм – это прогрессивный социальный строй, и чем быстрее он интегрирует и преобразует под себя все, тем быстрее наступит коммунизм, а потому левые оказываются невольными союзниками капиталистов. На современном этапе – союзниками транснациональных корпораций и банков, с которыми их дополнительно роднит космополитизм, так как пролетариям, как и буржуа безразлично в какой части суши и моря работать, лишь бы это давало большую зарплату или прибыль.

Но где тот предел роста капитализма, после которого наступает коммунизм? Этим вопросом задается и автор, и предлагает вариант ответа, неожиданно возвращаясь к вроде как отброшенному им тезису Маркса – «капитализм равнозначен паровой машине». Такой предел следует искать в технологиях, и у Ильченко, вслед за Марксом, технологический потолок становится причиной смены формаций.

 «Любая формация имеет предел развития технологий. Этот предел носит вполне конкретный характера, он поддается анализу и численному описанию. За ним, за этим пределом, старая надстройка уже неспособна администрировать ставший слишком сложным для неё базис», – заключает Ильченко. Можно бы и согласиться, но как быть в таком случае с «индустриальными феодализмом» самого Ильченко? Ведь феодалы не могут управлять паровыми машинами, несмотря на то, что в реальности им это делать приходилось и приходится? Даже священнослужители католиков, православных и мусульман без зазрения совести пользуются всеми благами технического прогресса, притом, что их организации родом где-то почти из феодализма. Внешне они даже так консервативны, что по инерции все еще звонят в колокола и взывают с минаретов, вместо того, чтобы слать эсмс-приглашения на молитву, что тоже излишне, так как часами в последние полсотни обзавелись и старообрядцы.

Современной техникой успешно пользуются рабовладельцы и каннибалы, наглядно опровергая Маркса и попытавшегося вернуться к этому его постулату Ильченко, вопреки изначальному его довольно удачному уходу от аксиомы Маркса. Такие соскальзывания обратно в топи марксизма у Ильченко не единичны, и что досадно, случаются чаще всего тогда, когда кажется, что он уже смог окончательно выбраться на твердь достоверного знания, уйдя с зыбких песков марксизма.

Происходит это и при анализе им социально-политических процессов в странах ядра, где четко просматривается тенденций к сворачиванию демократических прав и свобод. Отмечая ее, и правильно оценивая навязываемую гей-кульутру как способ разрушить семью с целью большей атомизации людей и снижения потенциала  их к сопротивлению, а в перспективе – низведения их до статуса рабов (биороботов), Ильченко вновь делает ошибочное умозаключение, как только возвращается к Марксу. Распространяя тезис Маркса об исторической прогрессивности капитализма и на текущее время, он логично попадает в ловушку, не заметив, что не только феодалы могут освоить электродвигатель и управлять индустрией, но и капиталисты тоже вполне способны освоить феодальные и рабовладельческие методы управления. Не замечает, притом, что сам ранее иллюстрирует это примерами, в частности из истории США.

В результате у Ильченко капитализм в странах ядра и в целом все еще продолжает развиваться по восходящей, и даже создает себе нового могильщика – креативный класс, возникающий вследствие распространения информационных технологий и связанных с ними производств. Но это противоречит им же обозначенной тенденции к разрушению традиционной семьи, свертыванию демократии и в конечном итоге к сужения в социуме пространства горизонтальных связей и замене их вертикальными, из чего логично бы сделать вывод об эволюции капитализма в постиндустриальный феодализм или рабовладение, если воспользоваться термином, введенным Ильченко, но такого вывода не делает. Правильно отмечает рост в Европе и в мире заемного труда, он упускает из виду, что данное явление имело место в античности и феодализме. В значительной мере верно определяя современные протестные движения в Европе как преимущественно бунты социальных рантье, Ильченко не решается провести от них параллель к бунтам плебса древнего Рима, тоже требовавшего «Хлеба и зрелищ».

В результате тенденция эволюции Евросоюза в Евроимперию, пока больше похожую на Священную Римскую империю средневековья, чем на ее античный прототип, со всеми вытекающими отсюда социальными последствия и вовсе выпадала из поля зрения автора. Несмотря на то, что это явно вступает в противоречие с формационной схемой, тяготение к которой вновь загоняет Ильченко в логический капкан при поиске нового могильщика капитализма в ее рамках.

Если в вопросе о причинах снятии с пролетариата этой миссии с Ильченко можно в целом согласиться, то креативный класс, занимающий в его концепции это место, в такой роли смотрится малоубедительно. Даже в союзе с работниками заводов по сборке айфонов и другим постиндустриальным пролетариатом. Даже в союзе с новыми менеджерами, меняющими у автора весь облик современного капитализма и тяготящимися косностью буржуев, а также верхушки транснациональных корпораций и банков, которые якобы не позволяют им выстраивать рациональные технологические и производственные цепочки.

Разумеется, Ильченко прав – все восстания и революции обычно начинали грамотные люди, и даже священники, если в окрестностях никого более грамотного не находилось, но это не основание выделять их в отдельный класс, присвоив ему имя креативный. Так и всех французских энциклопедистов, а заодно и российских разночинцев можно записать в креативный, то есть творческий или творящий класс. Но тогда окажется, что именно этот класс делал революции со времен сотворения мира, что похоже на истину, но не истина. Продуктивные изыскания автора и тут смазываются, как только он начинает копировать схемы «Коммунистического манифеста». Та же судьба и у его тезиса, что креативный класс не может договориться по вопросу прав собственности на продукты своего творчества с капиталистами, из-за чего и устроит мировую революцию.

Вполне может! Взяли создатели Скайпа и продали его со всеми начинками фирме Билла Гейтса, как считается за 5 миллиардов долларов. Креативный класс – это те же пролетарии и самозанятые ремесленники по своему социальному статусу, а потому у них не больше экономических причин устраивать мировую революцию, чем у их коллег из менее творческих сфер.

Здесь мы сталкиваемся либо с методологической ошибкой в прогнозе Маркса либо с нашей собственной нетерпеливостью в сроках его реализации. Иллюстрацией тому – две успешные крестьянские войны, как определяет их Иммануил Валлерстайн, которые более известны как Российская и Китайская социалистические (пролетарские) революции. Но давно не секрет, что движущей силой обеих этих «пролетарских» революций, их самыми массовыми участниками были самозанятые крестьяне. Признает этот факт и Ильченко, и строит на нем свою концепцию индустриального феодализма, но признать самозанятых как революционный класс не решается. Как не решается поискать их в современности, так как самозанятые – это из эпохи до капитализма, а потому по Марксу никак не могут быть прогрессивным и революционным классом. Но почему не поискать и в этом направлении? Не думаю, что Маркс с Энгельсом категорически бы возражали.

 Реконструкция исторического процесса последних двухсот лет, проделанная Сергеем Ильченко, действительно свежа и познавательна, и я получил подлинное удовольствие от чтения его книги, почему и рекомендую ее всем, интересующимся историей и социальной антропологией. Прекрасный стиль изложения и очень небольшой объем, несвойственный подобного рода исследовательским работам, – дополнительные стимулы для этого. Но над изысканиями автора все еще нависает тень марксизма, далеко не во всем тождественного и самому Марксу, и я не случайно назвал рецензию «Пересмотреть марксизм, не выходя из марксизма».

Тень Маркса – недостаток или достоинство? Скорее ни то, и ни другое, а всего лишь дань времени. Постсоветское пространство, а на нем автор и его рецензент, да и не только оно, плавно расстаются с марксизмом в поисках более продуктивных теорий. Появление концепции Ильченко – одно из проявлений этого процесса, логичная и естественная реакция на изменяющуюся действительность ХХI века. Она – один из симптомов того, что новый век все-таки наступает, подобно всем «долгим векам» не строго по календарю, и несет с собой новое переосмысление прошлого и настоящего. Очевидно, что вместе с этим новым веком наступает и новый век левого, рабочего и коммунистического движения, – прошу прощения за использование старых терминов, – новые еще не появились.

Сергей Климовский, кандидат исторических наук




Loading...



Залишити коментар