У истоков украинского национального движения: Кирилло-Мефодиевское Братство

0

167 копия

В первые десятилетия XIX века течения, слияние которых приведет к возникновению украинского национально-освободительного движения, развивались разными потоками. Создатели современного литературного украинского языка и украинской литературы Котляревский, Квитка-Основьяненко, Гулак-Артемовский были верными подданными русского императора, далекими от идей политической борьбы с самодержавием. С другой стороны, противники самодержавия и сторонники политической борьбы братья Борисовы, Горбачевский и Сухинов уходили в общерусское революционное движение. Первой попыткой придания украинским национальным стремлениям политического характера стало недолго просуществовавшее Кирилло-Мефодиевское Братство. Несмотря на все его слабости и несерьезность оно во многих отношениях предвосхищало украинское национальное движение второй половины XIX века. Именно поэтому оно заслуживает внимания.

Идейным вдохновителем Кирилло-Мефодиевского Братства был начинающий тогда  историк Николай Костомаров (1818-1883). В период самодержавия, когда про Кирилло-Мефодиевское Братство и его разгром нельзя было говорить в полный голос, произошедшее в Киеве в 1847 году называли «костомаровской историей». История Кирилло-Мефодиевского Братства тесно связана с эволюцией мировоззрения Костомарова.

Он родился на Восточной Слобожанщине, в Воронежской губернии (современная Воронежская область РФ), там, где пересекаются области проживания русского и украинского народов. Его отец был дворянином и русским, мать – украинкой и крепостной. Первые годы своей жизни мальчик считался крепостным собственного отца. Когда ему было 10 лет, его отец был убит своими крепостными.

Подобная жизнь на стыке двух противостоящих друг другу классов и двух разных народов не могла не развивать в любознательном ребенке стремление понять окружающий мир. Ведь не поняв этот мир, невозможно было понять и свое место в нем.

Костомаров учился в Харьковском университете, а Харьков тогда был центром украинского национального возрождения. Украинcкая культура стала для Костомарова не врожденной, а приобретенной, он полюбил ее, как найденное сокровище, стал учиться украинскому языку и уже в 19 лет, в 1837, году начал писать художественные произведения на украинском языке. Многие люди, в том числе его единомышленники из Кирилло-Мефодиевского Братства, говорили, что его украинский язык неправильный. Это действительно было так. Но на своем неправильном украинском языке Костомаров больше сделал для украинского возрождения, чем панычи, говорившие на безукоризненном украинском.

Больше всего молодого Костомарова интересовала история. Не поняв прошлое, нельзя понять и настоящее, нельзя предвидеть будущее.  В первую же очередь его интересовала история Украины. Украинский народ в то время – это прежде всего крестьяне. Правящие классы в массе своей денационализировались, обрусели или ополячились. Украинофильство Костомарова было неразрывно связано с его демократическими и антицарскими настроениями. Он много чему научился, проживая в Харькове, у деятелей украинского аполитичного культурничества, но смог сделать шаг вперед, придать украинскому вопросу политическое измерение.

В 1844году Костомаров, решивший всерьез заняться изучением Хмельниччины, переезжает на Правобережье. Сперва он работает учителем в ровенской гимназии, а в 1846 году становится преподавателем Киевского университета.

В Киеве Костомаров познакомился с неформальным дискуссионным кружком, куда входили молодые интеллигенты-украинофилы, в основном уроженцы Полтавской губернии: чиновник канцелярии киевского генерал-губернатора Николай Гулак (1821-1899), студенты Василий Белозерский (1825-1899), Афанасий Маркович (1822-1867) и т.д.   Идея о создании тайного общества  возникла во время беседы Костомарова, Гулака и Белозерского в самом конце 1845 года. Общество решили назвать Кирилло-Мефодиевским Братством в честь славянских просветителей и создателей славянской письменности Кирилла и Мефодия (IX век).

Братство задумывалось Костомаровым и его единомышленниками как просветительская организация, не ставящая целью непосредственную революционную деятельность. Костомаров был настолько уверен, что они не совершают ничего противозаконного, что говорил о существовании общества даже в беседах с киевским гражданским губернатором Фундуклеем. Удивительно не то, что в итоге их всех арестовали, а то, что арестовали лишь больше чем через год.

Кирилло-Мефодиевское Братство начинает собой историю украинского национального политического движения. Но, как и любое национальное движение, идеологически оно было результатом интернациональных влияний. Конечной целью Братства было создание федерации вольных славянских народов. Идеология Братства продолжала линию декабристского Общества соединенных славян, какая-то устная память о котором могла остаться в Украине; переосмысливала московских славянофилов, хотя и понимала славянское единство совсем не так, как они; сознавала свое родство с идеями чешских и хорватских просветителей, испытала сильное влияние немецкого романтизма с его культом нации; испытала, хотя, и не напрямую, влияние итальянского революционного националиста Джузеппе Мадзини. Национализм, как и любая идеология, не возникает в результате чистого саморазвития своей нации. Он возникает на стыке проблем своей нации и интернациональных влияний.

Главным программным документом Кирилло-Мефодиевского Братства стала «Книга бытия украинского народа», написанная Костомаровым в результате переработки «Книги народа польского и польского пилигримства» Адама Мицкевича. Для Мицкевича народом, призванным спасти и объединить славян, были поляки, для Костомарова – украинцы. Начинается «Книга бытия» с того, что «Бог сотворил мир: небо и землю, и населил всяким творением и назначил над всею земною тварью человека, повелел ему раститься и множиться и узаконил, чтоб род человеческий разделился на поколения и племена, и каждому поколению и племени даровал страну, дабы каждое поколение и племя искало бога, который от человека близко, и так поклонялись бы ему все люди и веровали в него и любили бы его и все были бы счастливы.

Но род человеческий забыл бога и отдался диаволу, и каждое племя выдумало себе богов, и в каждом племени народы выдумали себе богов и стали биться за этих богов, и начала земля поливаться кровью и усеиваться пеплом и костьми, и во всем свете стало горе, нищета, болезнь, бедствия и несогласия».

Дальше с этой религиозной точки зрения изложена история человечества вообще и Украины с прилегающими странами  в особенности. Костомаров и другие члены Братства были религиозными людьми (Шевченко – особый случай). Своей невесте Ангелине Крагельской Костомаров советовал больше любить Христа, чем его самого. В том же духе будут написаны письма Афанасия Маркевича его невесте Марии Виленской (будущей писательнице Марко Вовчок).

Но религиозность братчиков отличалась от официальной православной религиозности. В «Книге бытия» говорилось «нет другого царя, кроме одного царя небесного утешителя» – точь в точь, как говорил декабрист Сергей Муравьев-Апостол в своем «Православном катехизисе» 20 годами ранее. История человечества, по «Книге бытия» – это история постоянного впадения людей в грех эгоизма и эксплуатации и постоянных (хотя почему-то безуспешных) усилий «царя небесного» помешать подобному грехопадению.

«…не только у немцев короли, но и у других землях, взяли верх, а чтоб удержать народ в ярме, творили идолов, отвращали людей от Христа и приказывали поклоняться идолам и биться за них.

Ибо их политические идеи были все равно, что идолы, хотя французы были крещеные, однако они менее заботились о Христе, нежели о своей чести национальной, как назывался их идол, а англичане поклонялись золоту и мамоне, а другие народы также своим идолам; и посылали их короли на зарез за клочок земли, за табак, за чай, за вино; и табак, и чай, и вино, и прочая стали у них богами, ибо сказано: где сокровище ваше, там и сердце ваше. Сердце христианина с Иисусом Христом, а сердце идолопоклонника — с своим идолом. И стало, как говорит апостол, их богом чрево.

И выдумали отступники нового бога, сильнейшего над всеми мелкими боженятами, этот бог по-французски назывался эгоизм или интерес.

И философы начали кричать: глупо веровать в сына божия, нет ни рая, ни ада, все должны поклоняться эгоизму или интересу, или немецкому я.

Ко всему этому довели короли и господа; и исполнилась мера мерзостей, праведный господь послал меч свой обоюдоострый на род прелюбодейный, взбунтовались французы и сказали: не хотим, чтоб были у нас короли и господа, а хотим быть равными и вольными.

Но этого не могло быть, ибо только там свобода, где дух господен, а дух божий давно уже прежде того изгнали из Франции короли, маркизы и философы.

И французы убили короля своего и прогнали господ, а сами начали резаться и дорезались до того, что впали в горшую неволю.

Ибо на них господь хотел показать всем языкам, что нет свободы без христовой веры.

И с тех пор племена романское и немецкое мятутся, возвратили себе королей и господ, а кричат о свободе, и нет у них свободы, ибо нет свободы без веры»

Все это писалось в 1846 году под бесспорным влиянием французского христианского демократа и христианского социалиста Ламенне. Писалось в период расцвета деятельности Фейербаха, в период, когда создавали научное объяснение истории молодые Маркс и Энгельс. Отсталость Российской Империи вообще и Украины в частности имела следствием отсталость тогдашней передовой украинской мысли.

Непосредственная позитивная программа Братства была умеренной и сводилась к отмене крепостного права, смертной казни (кроме как на время войны) и телесных наказаний. Более отдаленным идеалом было создание республиканской федерации вольных славянских народов, которые сохраняли полную автономию во внутренних делах. Столицей славянской федерации должен был стать Киев.

О независимости Украины речь не шла. В. Белозерский считал, что из-за того, что Украина окружена более сильными соседями – Польшей и Россией – «ее отдельное существование невозможно», выход – только в федерации, которая урежет хищнические притязания соседей.

Костомаров в воззвании к русским и полякам советовал им «выгоните из ваших умов дух неверия, занесенный немецкими и романскими племенами». Все это звучит крайне наивно как для социалистов, так и для националистов последующих эпох. По мнению историка начала 20 века Михайлы Возняка, Кирилло-Мефодиевское Братство было создано людьми, «обладавшими добрым сердцем, но не ясным политическим разумом».

Это правда. Однако откуда было взяться «ясному политическому разуму» у добросердечных украинских интеллигентов, оторванных от практики политической борьбы?

Своих целей братчики планировали добиваться мирным путем. Белозерский прямо писал, что нужно, чтобы «достижение равенства людских прав осуществилось в духе добросердечия и миролюбия». Конкретно братчики собирались издавать легальную художественную и научно-популярную литературу на украинском языке и работали в этом направлении. Также у них был план давать субсидии талантливым, но неимущим студентам. В обмен на это студенты, закончив курс, должны были по 6 лет работать сельскими учителями.

Братство, в отличие от многих тайных обществ, не имело формального членства, списка членов, присяги при вступлении и вообще старалось избегать формалистики. В момент разгрома Братства благодаря этому уцелели многие сторонники организации в провинции.

Состоял ли в Братстве Шевченко – вопрос дискуссионный. Он был хорошо знаком с большинством братчиков и разделял многие их идеи. Однако бывший крепостной, воспитанный на песнях о Колиивщине, автор «Гайдамаков» был классово чужд либеральным дворянским интеллигентам, создавшим Кирилло-Мефодиевское Братство. Они держали его в отдалении, «сдерживая его завзятое бурлацтво».

Как бывает рано или поздно с любым тайным обществом, Кирилло-Мефодиевское Братство было выдано предателем. Им оказался 19-летний студент Киевского университета Алексей Петров. Он жил в одном доме с Николаем Гулаком, и через стену слышал разговоры собиравшихся у Гулака братчиков. Петров заинтересовался разговорами, познакомился с Гулаком и сказал, что разделяет идеи о славянском братстве и борьбе с самодержавием. Гулак проявил неосторожность (хотя знал бы, где упаду, соломинку подстелил!) – и ввел Петрова в общество, даже показав ему печать общества, на которой были выгравированы слова «Во имя Кирилла и Мефодия».

Петров, бедствовавший сын умершего жандармского офицера, увидел в неожиданном знакомстве возможность сделать карьеру – и обратился с доносом к куратору Киевского университета Юзефовичу. Юзефович, для которого раскрытие у него под носом тайного общества могло стать крахом служебной карьеры, осторожно попытался спустить дело на тормозах, сказав, чтобы Петров обратился к вышестоящему начальству (так оно и допустит до себя нищего студента!). Но Петров был упорен – и дошел до опекуна Киевского учебного округа Траскина. Делу был дан ход.

Гулак в январе 1847 года был переведен по службе в Петербург. Там его и арестовали. При аресте он попытался уничтожить документы Братства, выбросив их в туалет. Но жандармы проявили настойчивость и обыскали даже это не самое благоуханное место.

Костомарова арестовали в ночь на 30 марта 1847 года за несколько дней до его свадьбы с Ангелиной Крагельской. Шевченко был арестован 5 апреля на переправе через Днепр – он ехал в Киев на свадьбу своего друга Костомарова. Пантелеймон Кулиш был взят под арест в Варшаве –когда ехал с женой в свадебное путешествие за границу. В Австрии по требованию царского правительства арестовали и выдали России Николая Савича. Также были арестованы Георгий Андрузский, Афанасий Маркович, Александр Навроцкий, Иван Посяда и некоторые другие.

Непримиримо на следствии вел себя Николай Гулак. Он назвал себя автором «Книги бытия украинского народа» и других крамольных произведений братчиков, хотя достаточно быстро следствие поняло, что он просто выгораживает своих товарищей. В ответ на увещевания тюремного попа Малова дать откровенные показания Гулак сказал, что приносил присягу Братству и не может ее нарушить. Тогда поп не допустил его к причастию. Для искренне религиозного, как и его товарищи, Гулака, это было большим ударом. Но он все равно ничего не сказал и никого не выдал.

За подобную непримиримость царские власти отнеслись к Гулаку строже, чем к другим осужденным. Он был приговорен к 3 годам тюрьмы, которые и отсидел полностью. После освобождения из тюрьмы провел 5 лет в ссылке в Пермской губернии. Затем преподавал математику в гимназиях разных городов Российской империи. Последние десятилетия своей жизни прожил на Кавказе, где выучил грузинский и азербайджанский языки. Переводил поэму «Витязь в тигровой шкуре» и написал несколько научных работ как по математике, так и по творчеству Шоты Руставели и Низами Гянджеви. В 1881 году на археологическом съезде он встретился с Костомаровым. Николай Иванович бросился ему в объятия, но прямолинейный и принципиальный Гулак, так и не простивший за несколько десятилетия тактику Костомарова на следствии, остро посмотрел на него сквозь очки, молча пожал руку и отошел в сторону.

Большинство подследственных пыталось преуменьшить свою оппозиционность и враждебность самодержавию, представить свои планы и намерения как можно более безобидными. В общем и целом им это удалось, хотя платой за это были нравственные унижения.

Самые суровые приговоры получили Гулак и Шевченко – несмотря на то, что, по мнению следствия, Тарас Григорьевич не был членом Кирилло-Мефодиевского Братства. Но он был Шевченко, крупнейший поэт крестьянской революции – и за это приговорили его к бессрочной солдатчине – без права писать и рисовать.

Кулиш, членство которого в Братстве также не было установлено, был сослан в Тульскую губернию, Костомаров – в Саратов, Маркович – в Орел, Навроцкий – в Елабугу (Казанская губерния), Андрузский – сперва в Казань, а затем в Петрозаводск, Иван Посяда –в Казань, Савич, за откровенные показания на следствии, всего лишь отдан под надзор полиции. С петрашевцами, которые, как и кирилло-мефодиевцы, тоже представляли собой дискуссионный кружок, через 2 года поступят несравненно круче – приговорят к смертной казни, и после инсценировки расстрела, во время которой один из приговоренных сойдет с ума, отправят на каторгу.

Дело кирилло-мефодиевцев было до испугавшей царской самодержавие революции 1848 года в Европе, дело петрашевцев – после нее. Это отчасти объясняет разницу несопоставимых приговоров за сопоставимые деяния. Но дело не только в этом.

Царское правительство достаточно быстро пришло к выводу, что Кирилло-Мефодиевское Братство было дискуссионным кружком интеллигентов, «ученым бредом трех молодых людей», как изящно выразился шеф жандармов граф Орлов. Они не собирались устраивать вооруженное восстание, были далеки от народа и не представляли собой непосредственной угрозы.

Кроме того, царизм не хотел будить лихо, пока оно тихо. Непосредственной опасностью являлось польское национальное движение, которое и подавляли с особой жестокостью. Чрезмерно суровые репрессии против украинофилов могли создать вокруг них ореол мучеников и привести к появлению нового серьезного врага. Царизм не хотел умножать число своих врагов.

Любопытно, что 15 годами ранее, в 1832 году в Грузии было разгромлено тайное общество, входившие в которое грузинские дворяне серьезно готовились к вооруженному восстанию ради восстановления независимости Грузии. Арестованные получили на удивление мягкий приговор – высылку в Европейскую Россию, и через несколько лет смогли вернуться в Грузию. Когда было надо, царские власти умели лавировать…

После ссылки участники Кирилло-Мефодиевского братства продолжали культурническую работу. Костомаров стал крупнейшим русско-украинским историком XIX века. Свои исторические работы он писал на русском языке. Но многие из них были посвящены истории Украины – именно Костомаров написал первые серьезные исследования украинского XVII века. Сверх того, вся историческая концепция Костомарова имеет украинское происхождение. История России для него – это история подчинения московским самодержавием других стран, областей и регионов, подавления им «севернорусских народоправств» (Новгород, Псков и Вятка) и подавления им «южнорусской» (т.е. украинской) вольности. Единственный из крупных русских историков XIX, века Костомаров на первое место ставил не историю государства, а историю народа, интересовался народными движениями, хотя и относился к ним без большой любви. Он был левым либералом – не больше, но и не меньше. В Советском Союзе его исторические работы не переиздавали – не потому, что он был либералом, а потому что он был противником московского бюрократического централизма.

Кулиш после ареста и ссылки уходил все дальше вправо, став единственным в XIX веке крупным идеологом украинского консерватизма. А вот Шевченко шел все дальше влево, дойдя до мысли, что «идея о коммунизме не одна только пустая идея, не глас вопиющего в пустыне, а что она удобоприменима к настоящей прозаической жизни. Честь и слава поборникам новой цивилизации!». Он стал величайшим в мировой литературе поэтом крестьянской революции, поэтом восстания против всех видов эксплуатации и гнета, против царей, господ и попов. Но Шевченко – это отдельная огромная тема.

Студент Георгий Андрузский, осужденный по делу Кирилло-Мефодиевского Братства, сперва был выслан в Казань, однако там проявил непокорность начальству, за что его перевели в Петрозаводск. В Петрозаводске у него в 1850 г. при обыске нашли тетради с республиканскими мыслями, за что на 4 года упекли фактически в заключение в Соловецкий монастырь. Когда во время Крымской войны на Соловецкий монастырь совершил атаку английский флот, Андрузский неожиданным образом проявил храбрость и героизм при обороне собственной тюрьмы. За это его помиловали и позволили вернуться в Украину. Дальше его следы теряются.

Василий Белозерский, брат жены Кулиша, в начале 1860-х годов был главным редактором известного в истории украинского движения журнала «Основа», проявив, правда, себя с точки зрения деловых качеств не лучшим образом. Потом он стал ренегатом, уехал в Варшаву, служил чиновником-обрусителем. Прожил долгую жизнь, переводил на украинский язык мировую классику и писал стихи Александр Навроцкий. Этнограф по призванию Афанасий Маркович, находясь в ссылке в Орле, познакомился с юной и волевой девушкой Марией Виленской, которая стала его женой и, с его помощью, талантливой украинской писательницей Марко Вовчок. Николай Савич жил в Одессе, был членом городской думы, писал статьи о политике и экономике. Такие вот судьбы либеральных украинских интеллигентов XIX века.

Незавидно сложилась судьба предателя Алексея Петрова. Он получил 500 рублей ассигнациями и был зачислен на службу в III Отделение (так называлась тогда политическая полиция). Но уже в 1850 году Петрова уличили, что он выкрал царскую резолюцию и написал анонимный донос на своего начальника Дубельта. За это сослали в Олонецкую губернию. В ссылке Петров провел больше 20 лет, затем был помилован. Вернулся к себе на родину в Стародуб (Черниговская губерния), страшно бедствовал и жил частными уроками. Умер в 1883 году. Печальная, но заслуженная участь.

После ареста братчиков интересные замечания в своем дневнике написал офицер русской армии Николай Момбелли. Момбелли, служа в разных регионах Российской Империи, возненавидел самодержавие:

«Нет, император Николай не человек, а изверг, зверь, он тот антихрист, про которого говорится в Апокалипсисе… И теперь еще пробегает холодный трепет по жилам при воспоминании о виденном мной кусочке хлеба, которым питаются крестьяне Витебской губернии; мука вовсе не вошла в его состав, он состоит из мякины, соломы и еще какой-то травы; не тяжелее пуха и видом похож на высушенный конский навоз, сильно перемешанный с соломой. Хотя я и противник всякого физического наказания, но желал бы чадолюбивого императора в продолжение нескольких дней посадить на пищу витебского крестьянина».

Через два года, в 1849 году, Момбелли был арестован как участник кружка Петрашевского в Санкт-Петербурге и приговорен к смертной казни, замененной каторгой. Что произошло в Киеве, за что арестовали Шевченко и Костомарова, Момбелли, как и русское общество в целом, не знал, в дневнике он воспроизводит слухи и свои размышления по поводу них:

«В настоящее время в Петербурге все шепчутся и говорят с видом таинственности об открытом и схваченном правительством обществе будто бы славянофилов. Говорят чрезвычайно различно. Невозможно отгадать, чей рассказ справедливее. Все рассказы согласны только в одном: несколько человек умных, истинно благородных, образованных и ученых привезены в Петербург и брошены в темницы, ни для кого не доступные. Все повторяют согласно, что Шевченко, Кулеш и Костомаров находятся в числе несчастных».

О Шевченко Момбелли пишет, что «Малороссия считала его в числе своих любимых поэтов, которых так не много… Почти все его произведения писаны на чистом малороссийском языке. Я малороссийского языка не знаю, или знаю слишком мало, а потому судить не берусь, малороссияне же говорят, что Шевченко – истинный поэт, поэт с чувством, поэт с воодушевлением. Года два тому назад я встречал его у Гребенки. Шевченко всегда выказывал сильную привязанность к свой родине – Малороссии – и нерасположение к России. Все малороссийское его веселило и приводило в восторг. Мотив или песня малороссийская вызывали слезу из глаз патриота…

Никто не знает плана малороссийских патриотов, какую они имели цель; но говорят об этом различно. Одни говорят, будто они хотели возбудить Малороссию к восстанию, к провозглашению гетманщины и к совершенному отделению от России.

Другие говорят, будто хотя они и составили прожект о восстановлении гетманщины, но провести свой план хотели не иначе, как с разрешения императора, и ему-то на рассмотрение предполагали представить свой проект управления Малороссией.

Третьи говорят, что ни замыслов, ни заговора решительно никаких не было, и что вся эта история не более, как сочинение киевского генерал-губернатора Бибикова, который за свое сочинение надеялся получить какую-то награду и, вероятно, получил…

Приверженцы деспотизма, т.е. настоящего порядка в России, и все проникнутые страхом, так называемые осторожные, или, иначе, благоразумные, величают этот замысел глупым безрассудством, бессмысленным малодушием. В России называют малодушными не действительно малодушных, а тех, которые по неопытности или особому душевному расположению доверяются ближнему; еще тех, которые надеются на переворот в России, на лучший порядок вещей; еще тех, которые имеют дерзость отступать от глупых приличий света, не вполне подчиняются им, – вообще всех тех, которые имеют несчастье выходить из общего уровня в чем-либо, исключая рабской преданности и усердия к престолу. Некоторые называют поступок Шевченко безрассудством, признаком помешательства, потому что, собственно, находят его план несбыточным, просто нелепым.

Малороссияне же, более знакомые с условиями местности, даже сильно не одобряющие поступка Шевченко уже потому, что он не удался, признают его план совсем не так нелепым, как это может казаться с первого взгляда.

Леность малороссиян известна всем; про нее рассказывают множество анекдотов, и она вошла даже в пословицу. Полагают, по-видимому, довольно основательно, что никакими силами нельзя вывести малороссиян из их апатического состояния, разогнать эту вечную дремоту, эту лень ненарушимую. Но господа, таким образом рассуждающие, забывают, что и Малороссия была страной воинственной, и сильно воинственной, что она отличалась деятельностью, что все в ней кипело и шумело. Правда, само положение Хохландии между соседями, неприязненными к ней и притом не отделенными от нее определенными границами, заставляло ее ратовать.Вероятно, воспоминание, украшенное временем, о временах гетманщины, о временах геройства, удали и так называемой свободы живет в преданиях народа, хотя крайне ленивого, но твердого духом и одаренного сильным воображением Востока. Основываясь на этих соображениях, сыны Малороссии говорят, что стоит только расшевелить лентяев, так уж трудно будет успокоить их, пока они не доберутся до своего, не исполнят то, что затеяли. С восстанием же Малороссии зашевелился бы и Дон, давно уже недовольный мерами правительства. Поляки тоже воспользовались бы случаем. Следовательно, весь юг и запад России взялся бы за оружие…».

С точки зрения следующих поколения украинского национального движения многие идеи членов Кирилло-Мефодиевского Братства выглядели крайне наивно. Но не будем забывать, что с этих идей все начиналось. Украинское социалистическое движение уже при Драгоманове избавится от религиозности, немцефобии и надежд на возможность общественных преобразований «в духе добросердечия и миролюбия». Но ненависть к деспотизму и произволу, федерализм и стремление заменить «божество интереса или эгоизма» новым общественным устройством – все это началось от Кирилло-Мефодиевского Братства.

Алексей Куприянов, для «Страйка»




Loading...



Залишити коментар