Ж.Тарди, Ж. Вотрен. Глас народа. Том I: пушки 18 марта

0

Предисловие

Я вынашивал идею романа “Глас народа” три года. Этого достаточно, чтобы убедиться, что эта книга мне очень дорога.

Мне захотелось создать, вопреки моде, большой народный роман, ярко освещающий события, и воскресить Париж времен Коммуны, все его радости, все репрессии и бесчинства тех времен, подавленную энергию этих людей и все, что они любили. Мне захотелось рассказать о возникновении фантастической надежды на социальную справедливость, сделать шаг к братству между людьми и взглянуть на коммунаров c либертарной точки зрения, которой придерживаюсь я, и которую разделяет Тарди.

Я хотел поднять никогда не угасавший факел тех людей, которые держали его всего два с половиной месяца, но осветили консервативный мир своей благородной утопией.

Я хотел рассказать ключевой эпизод нашей истории, забытый эпизод, «выброшенный» из учебников, или просто спрятанный за стыдливостью наследников г.Тьера и дискредитированный ими.

Я хотел увлечь читателя в лабиринт улиц 18 марта 1871 года, и заставить его пройтись по Парижу, такому же загадочному, как Париж Виктора Гюго, полному социальных проблем, как Париж Эжена Сю, и кишащему людьми, как Лондон Диккенса.

Я хотел, чтобы читатель услышал голос парижан из простонародья, которые так же комфортно уживались с солдатами, бандитами и хулиганами Уркского канала, как и с банкирами, владельцами ресторанов или великими деятелями Первого Интернационала.

Я хотел, чтобы он дезертировал вместе с солдатами, защищал баррикады вместе с Национальной гвардией или гарибальдийцами, чтобы его безжалостно преследовали и казнили версальцы, чтобы он пел песни «Мой маленький Рикики», «Танцовшица Фатима» или «Марсельезу», и приходил в ужас от грубого языка поджигательниц. Это великий труд!

Но больше всего после написания книги я хотел, чтобы роман был нарисован, и это дало ему вторую жизнь и увеличило его популярность. Я хотел поступиться Великой Историей в пользу близости и понятности персонажей.

Я мечтал о том, что архитектура Парижа, безыскусность простых парижан, их умение радоваться любому незначительному событию или празднику, дружить без задней мысли, что блеск, с которым они были способны погибать ради своей мечты, что бурная энергия, которую они проявили, чтобы очертить контуры лучшего, более справедливого мира, – что все это оживет однажды под пером великого художника; и что воплощенные таким образом перед глазами детей, взрослых, как можно большего количества людей, – выведенные на сцену, поставленные в кадр, переданные талантливым и тщательным художником (которого, самое главное, не следовало торопить), – Отмычка, Караколь, Эдмон Трокар, комиссар Меплюше и прекрасная Каф-Конк наконец встретятся с Луизой Мишель, Гюставом Курбе и Жюлем Валлесом, и эта встреча будет поистине эпической.

В таком расположении духа я проводил недели и месяцы, и с ослиным упрямством утолял жажду добрым глотком вина и надеждой, что однажды мои персонажи оживут.

Так что когда Тарди начал донимать кончиком рапидографа физиономию Ораса Грондена и усы Тарпаньяна, когда, замахнувшись, он набросал черты нескольких женщин из народа и мордашку Пуччи, я затаил дыхание.

Немного позже (не спрашивайте, как долго я не дышал) он объявил о намерении адаптировать роман и нарисовать по нему комикс, и когда я, ошеломленный такой удачей, выразил ему свой восторг, то вдруг понял свое преступление: я долго, сам того не осознавая, строил планы, согласно которым именно он, и никто другой, должен был взять на себя невероятный труд придать форму куче моих фантазий.

Итак, я знал с момента выхода моей книги, что Тарди — это тот ниспосланный провидением человек, незаменимый взгляд художника; и что он, мой друг, мой брат, которого, несомненно, торопили призраки Лиссагарэ и прочие духи коммунаров из потустороннего мира, — что именно он сможет лучше кого бы то ни было передать ясность, всеобщность, жизнь и силу, иронию, смелость и достоинство тех, кто нашел свою судьбу у подножья баррикад. Только он был способен изучать названия улиц, образ жизни горожан, топографию и язык тех, кто «верили и умерли за свою веру». Только он мог вдохнуть столько жизни в героев; только у него они смогли набрать столько воздуха в легкие, чтобы пойти под пули и издать крик революционного величия, который всегда, – и больше чем когда-либо в эпоху отступничества, в которой мы живем, – был кимвалом, выражающим стоны угнетенных.

Когда Тарди начал рисовать, я понял, что «время вишен» вновь наступило. Я понял, что мой текст нашел своего Домье. И я повторяю, вместе с моим другом: да здравствует Коммуна!

Жан Вотрен

Скачать первый том:





Loading...



Залишити коментар